ГЕРОИ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ
На первой странице обложки:
М. В. Фрунзе, И. П. Уборевич, М. Н. Тухачевский, Ф. Ф. Раскольников, Р. П. Эйдеман, B. И. Чапаев, С П. Медведовский, К. Б. Калиновский, П. А. Павлов.
МИХАИЛ ТУХАЧЕВСКИЙ
ИЕРОНИМ УБОРЕВИЧ
ИОНА ЯКИР
ВАСИЛИЙ ШОРИН
ВИТАЛИЙ ПРИМАКОВ
РОБЕРТ ЭЙДЕМАН
ВАСИЛИЙ ЧАПАЕВ
ПАВЕЛ ПАВЛОВ
ИВАН ФЕДЬКО
ФЕДОР РАСКОЛЬНИКОВ
НИКОЛАЙ КУЙБЫШЕВ
САМУИЛ МЕДВЕДОВСКИЙ
ИВАН ПАВЛОВ
МИХАИЛ ЛЕВАНДОВСКИЙ
КОНСТАНТИН КАЛИНОВСКИЙ
ДМИТРИЙ ЖЛОБА
МИХАИЛ ТУХАЧЕВСКИЙ
Апрель 1918 года. Днем солнце изо всех сил старается вызвать улыбки у голодных людей. Ночью лужи похрустывают ледяной коркой, а звезды светят куда ярче, чем битые фонари.
Люди рады солнцу в нетопленной Москве. Ночами они не смотрят на звезды. Ночь как день. День забот, борьбы, лозунгов…
У представителя Военного отдела ВЦИК Михаила Николаевича Тухачевского и день и ночь тяжелая, хлопотливая работа. Ему не до солнца. И даже ночью нет времени, чтобы подумать о чем-то своем. Но он доволен. Он, наверное, даже счастлив. Это счастье хлопот, тревог, счастье деятельности принесла с собой весна. Для него она началась 5 апреля. В этот день его приняли в партию большевиков, и в этот же день он вступил в ряды Красной Армии[1]. И, может быть, накануне этого дня он вспомнил детство, юность, все двадцать пять прожитых лет. Может быть.
Говорят, что традиции семьи, окружение детства закладывают основы привычек, вкусов и склонностей человека. Наверное, это так. Но не в обстановке детства нужно искать объяснения тому, что Михаил Николаевич Тухачевский стал профессиональным военным.
Детство — это одноэтажный деревянный дом в имении Вражское Пензенской губернии. Пруд и близкий лес. Деревенские ребята и несложные, но обязательные работы в саду, в мастерской, по дому.
Михаил Николаевич хуже, чем Вражское, помнил отцовское имение на Смоленщине, где родился. Имение было продано с молотка.
Отец Михаила Николаевича — Николай Николаевич — любил деревенскую жизнь, знал ее, дорожил ею. Но он был не из тех, кого называют «хорошим хозяином». Крестьян он не прижимал, а, напротив, всегда старался им чем-нибудь помочь. Урожаями же Смоленщина никогда не славилась. И Тухачевские жили бедно.
У будущего, маршала было три брата, пять сестер и большая крестьянская родня.
Мать — Мавра Петровна — дочь бедного крестьянина села Княжино Смоленской губернии — научилась читать и писать, уже став членом семьи Тухачевских. Николай Николаевич Тухачевский — дворянин — женился на простой крестьянке. Он был близок к народу и далек от той среды, к которой принадлежал только по праву рождения.
Семья Тухачевских была дружная, сердечная.
И музыкальная.
Тон задавала бабушка — мать Николая Николаевича, Софья Валентиновна. Она была ученицей Антона Рубинштейна, и не удивительно, что сын ее блестяще играл на рояле, а внуки с детства жили в атмосфере искусства, в мире чудесных звуков и разговоров о прекрасном.
И если бы действительно склонности определялись обстановкой детства, то, вероятнее всего, Михаил Николаевич Тухачевский стал бы скрипачом, причем хорошим скрипачом.
Два его брата посвятили себя музыке. Старший, Александр, сделался пианистом и виолончелистом, а младший, Игорь, рано умерший, в четырнадцать лет уже учился в консерватории.
А детство шло своим чередом. Книги, рояль, мальчишеские игры. Лето сменялось осенью. Наступала пора желтых листьев, затяжных дождей. Наступила и пора серой гимназической скуки.
Мы только предположили, что Михаил Николаевич накануне своего приема в партию большевиков вспоминал о семье, детстве. Это так естественно — мысленно оглянуться на пройденный путь перед тем, как сделать решительный жизненный шаг.
Может быть, никто из товарищей, принимавших Тухачевского в партию, и не расспрашивал его о семье и детстве, но, наверное, их интересовало, почему бывший царский офицер Тухачевский стоит теперь вместе с ними.
В эти апрельские дни в большевистскую партию вступали тысячи. Он был только одним из многих. И все же немногие бывшие офицеры, перейдя на сторону Советов, связывали свою жизнь с жизнью партии.
Большинство из них просто честно служило.
Сомневались, думали, верили.
Возможно, Тухачевскому и не пришлось объяснять собранию, что он не «переходил на сторону». Ведь он никогда и не был «на другой стороне». Формальная принадлежность к дворянству, да и то только по отцовской линии, формальное звание офицера, конечно же, никак не могут считаться обязательными признаками «той», враждебной советской власти и народу «стороны».
Мы не знаем, как проходило это собрание, но вправе предположить, что кто-то спросил о плене и кто-то поинтересовался, почему солдаты запасного батальона Семеновского полка избрали своим ротным командиром Михаила Тухачевского.
Плен… О нем тяжело вспоминать.
Уже миновали дни первых побед русских армий в Галиции. Сотни тысяч убитых, сотни тысяч раненых и сотни тысяч попавших в плен солдат и офицеров. Пока к началу 1915 года это был самый ощутимый итог шести месяцев войны. Правда, война еще не стала позиционной, окопной, но царские генералы, за редким исключением, не были готовы к ведению маневренной войны. Не была к этому подготовлена и русская армия. Пушки без снарядов, винтовки без патронов, солдаты без винтовок, генералы без таланта… По Галиции наступали, и головы кружил патриотический дурман. Но наступательный порыв скоро захлебнулся. Армии «долбили» Карпаты и теряли людей, пушки, теряли и веру если не в отечество, то, во всяком случае, в царя, в победу, в необходимость этой мясорубки, именуемой первой мировой войной.
Семеновский полк разделил участь русских армий. С первых дней войны он наступал под Люблином и Ивангородом, отчаянно бился под Краковом, увязал в полесских незамерзающих топях под Ломжей.
Пока Михаил Николаевич учился сначала в пензенской, а потом московской гимназиях, пока заканчивал последний курс Первого Московского Екатерининского кадетского корпуса, постигал премудрости строевого шага в Александровском военном училище, осваивал обязанности взводного командира, копил знания, необходимые, по его мнению, офицеру для ведения современной войны, многие офицеры русской армии уже задумывались над тем, что надвигающаяся война с Германией не будет похожа на блестяще проигранную войну с Японией, так же как русско-японская не походила на русско-турецкие войны минувшего столетия.
Газеты каждый день трубили о ратных подвигах. И действительно, солдаты совершали подвиги, но подвиги, не освещенные пониманием, во имя чего идет эта кровавая борьба. Такие подвиги заставляли еще крепче задумываться над вопросами, о которых многие, очень многие не хотели думать, боялись думать.
Тухачевский думал. Думал о России. Болел за русскую армию.
Февраль в Полесье сырой. Русские армии еще пытаются вести что-то вроде маневренной войны. Но уже фронт за фронтом начинают зарываться в землю — дивизии, полки, батальоны. Меркнут замыслы большой стратегии, и льются реки крови за решение мелких тактических задач. А февраль засыпает снегом окопы, заползает сырыми щупальцами под шинели; сырые, тяжелые мысли лезут в голову.
Старые служаки еще затягивают невеселую солдатскую песню:
Эй, в штыки вы погрейся, ребята,
Смерть найдет, хоть куда схоронись…
Но в штыки идут неохотно, а от смерти хоронятся в сочащейся полесской трясине, отгораживаются рядами колючей проволоки.
Ленивую стрельбу внезапно сменяет лихорадочная перепалка, а бредовый солдатский сон прерывается ожесточенной, беспорядочной ночной рукопашной.
19 февраля 1915 года ночной бой закончился для Тухачевского пленом.
Разно ведут себя люди, очутившиеся в плену. Некоторые откровенно радуются тому, что остались живы, и только это заботит их до конца войны. Другие ищут для себя оправданий, чтобы заглушить укоры совести, и ждут, что кто-то когда-то придет и освободит их. Третьи ищут — ищут дорогу обратно, к своим.
Тухачевский принадлежал к третьим.
И не долг перед царем, не воинская присяга, а сознание, что он нужен русской армии, солдатам, отечеству, не давало ему покоя. Ведь он был кадровым военным, получил необходимое профессиональное образование и полезный, хотя и тяжелый, опыт полугода войны.
Сквозь решетку окна промерзшего вагона видно, как мелькает бесконечная извивающаяся лента верхушек деревьев на фоне темнеющего неба. В сумраке вагона сгорбились молчаливые фигуры с поднятыми воротниками. Тухачевскому остается только думать. Он один на один с невеселыми мыслями о будущем, невеселыми воспоминаниями. Годы войны были годами бедствий, годами горя. И оно не миновало их семьи. Мавра Петровна лишилась во время войны сразу мужа и дочери, а теперь вот — сына. Наверное, в газетах объявят: «без вести пропавший».
А всего три дня назад там, дома, вспоминали о нем — Ведь 16 февраля 1915 года ему исполнилось двадцать два года.
Бежать, во что бы то ни стало бежать! Он здоров пока, вынослив и неприхотлив. Знает немецкий, французский. Ему не страшны ночные переходы, он не боится спать на мокрой земле, питаться чем попало.
И Тухачевский бежал. Бежал раз. Поймали. Второй — снова схватили. Третий — и вновь неудача.
В глазах немецких властей этот поручик был уже рецидивистом-бегуном.
А для таких имелся специальный лагерь-крепость — Ингольштадт. Оттуда не убежишь, это не лагерь, а тюрьма, с камерами, рвом, с колючей проволокой.
Самые различные люди попали в этот каменный мешок. Французы и англичане, русские и бельгийцы, старые и молодые, думающие и беспечные.
Режим тюремный, кормят впроголодь. Одна отрада — днем можно общаться с товарищами по несчастью.
Сквозь проволоку, через толстые стены сочатся скупые вести о войне. Один-два факта, самое суммарное представление о ходе операций, случайная газета — и начинаются споры. Поручики и капитаны, майоры и полковники, забыв о чинах, выступают в роли стратегов. И, может быть, ни в одной военной академии мира не было столь свободного обмена мнениями, разящей критики.