Повторю: первопричина конфликта — чисто вздорность Добрыни. Нюхнул мужик воздуха вольного — всего аж заколдобило. Поплыл дядя, рассупонился. Богатырь! Профессиональный воин! А в сидящих голубей во дворе попасть не смог. «Левая нога его поскользнула, Права рука удрогнула»… А если б он вёз патроны? Поз-зор!
Ущерб, и вправду, немелкий. Цены на стекло при князь Владимире… не укупишь. Стеклянное плоское зеркало только в Венеции с начала 16 в. у братьев Доменико с острова Мурано.
«А втапоры Марине безвременье было,
Умывалася Марина, снаряжалася
И бросилася на свой широкий двор:
«А кто это, невежа, на двор заходил,
А кто это, невежа, в окошко стреляет?
Проломил оконницу мою стекольчатую,
Отшиб все причалины серебряные,
Расшиб зеркало стекольчатое».
Возмущение пострадавшей понятно. Другая б на её месте — кинулась на хама прохожего, в крик срамила-лаяла, зенки бы его бестыжие повыцарапала, морду бы его поганую покорябала, в суд бы потащила. Но какой суд для дяди «самого» на «Святой Руси»?
Когда коррупция в форме «ну как не порадеть родному человечку» — повсеместна, когда «правды не сыскать» — люди переходят к «прямой демократии», к самосуду. Используя, в том числе, свои неординарные свойства и навыки.
«Чем богаты — тем и рады» — русское народное про гостей. Званных и незванных.
«И втапоры Марине за беду стало,
Брала она следы горячие молодецкие,
Набирала Марина беремя дров,
А беремя дров белодубовых,
Клала дровца в печку муравленую
Со темя следы горячими,
Разжигает дрова палящатым огнем,
И сама она дровам приговариват:
«Сколь жарко дрова разгораются
Со темя следы молодецкими,
Разгоралось бы сердце молодецкое
Как у молода Добрынюшки Никитьевича.
А и Божья крепко, вражья-то лепко».
Богатырь-то он, конечно, того… могуч. Но — не умён. И — дурно воспитан. Прямо сказать — хамоват Добрыня. Ни извинения, ни покаяния. Как-то договориться, компенсировать… Даже маленькие дети, разбив мячом соседское окно смущаются. Но не русский богатырь. Будто так и надо.
А зря: обижать незнакомую женщину — невежливо. Да и опасно — на ведьму нарвался.
Я подобное уже в самом конце 20 века видел. Там только пепелище осталось. После глупых слов в адрес двух проходивших женщин. Какой криминал?! — Сам дурак. Пить надо меньше. Через три дня собственный самогонный аппарат в руках полыхнул. Вместе с домом и семейством.
А уж Киев времён Крестителя такое кубло… Куда не плюнь — то ведьмак, то колдунья, то оборотень. Хотя могу понять добра молодца: девять лет с княжьего двора не выходивши… Опять же — голуби целуются… Богатырю такое видеть — нож острый по сердцу. Как же чем тяжёлым не заелдырить в бессовестных? А что не попал — так по грехам его. Видать, тяжелы были.
«Взяла Добрыню тоска пуще вострого ножа
По его по сердцу богатырскому:
Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,
Со полуночи Никитичу не уснется,
Он белого свету дожидается.
По его-то щаски великия
Рано зазвонили ко заутреням.
Встает Добрыня ранешенько,
Подпоясал себе сабельку вострую,
Пошел Добрыня к заутрени;
Прошел он церкву соборную,
Зайдет ко Марине на широкий двор,
У высокого терема послушает».
«Душа болит, а сердце плачет.
Торг городской уже шумит.
А тот, кто любит, сам не знает
Зачем идёт, с чего сердит».
Гормональный шторм. Какая логика?! Какие мозги?! Мало того, что вчера побил-поломал, так ещё и нынче туда же намылился. Забыл русское народное: «Не гуляй где попало — опять попадёт».
«А у молоды Марины вечеринка была,
А и собраны были душечки красны девицы,
Сидят и молоденьки молодушки,
Все были дочери отецкие,
Все тут были жены молодецкие.
Вшел он, Добрыня, во высок терем, —
Которые девицы приговаривают,
Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.
Втапоры Добрыня ни во что положил,
И к ним бы Добрыня в терем не пошел.
А стала его Марина в окошко бранить,
Ему больно пенять».
Сразу видать — у богатыря мозги-то по-вынесло, помороки-то по-вышибло. Девять лет службы у Крестителя — всякую соображалку отбили. Ну, нахулиганил, побил-поломал вещицы дорогие. Так извинись! Обругали-то за дело. Но Добрыня — «ни во что положил».
Колдовское заклятие? Заговор-наговор-приговор? — Плюнь через левое плечо, попрыгай на одной ножке посолонь, перекрестись троекратно, водицей родниковой ополоснись, батюшке занеси, в пол лбом постучи. Есть же известные, народом проверенные, способы! Голуби целующиеся не по ндраву? Так ведь и сам можешь. К иконе приложиться.
«Три да ещё семь раз подряд
Поцеловать столетний медный
И зацелованный оклад».
Глядишь, и полегчает. А Добрыня, вишь ты, церкву соборную — мимо прошёл. На чужой двор без спроса ввалился. У людей там девишник-бабёшник, и тута он припёрши. «Незванный гость — хуже татарина». Или, всё-таки, лучше?
Встал у терема да бабские разговоры подслушивает. Экое непотребство! Будто и не мужик вовсе. Ещё за вчерашнее не рассчитавши, а седни незван вдругорядь заявивши. А ещё говорят — богатырь святорусский. Невежа безмозговая.
«Завидел Добрыня он Змея Горынчата,
Тут ему за беду стало,
За великую досаду показалося;
Сбежал на крылечка на красная.
А двери у терема железные,
Заперлася Марина Игнатьевна,
А и молоды Добрыня Никитич млад
Ухватит бревно он в охват толщины,
А ударил он во двери железные недоладом,
Из пяты он вышиб вон,
И сбежал он на сени косящаты».
У хозяйки друзья-подружки, гости разные. Да какое твоё, собачий сын, дело?! Тут частное владение! Территория прайваси! А этот из себя ОМОН строит. Без прокурора. Ему, прикинь-ка, «за беду стало»! Хамло неумытое.
«Неприкосновенность жилища» — слышал? — Не слышал. Богатырь, чего возьмёшь. Ни ума, ни вежества. Только и горазд окна бить, двери ломать да женщин пугать. Ему, вишь ты, «за великую досаду показалося»! Крестись, коли кажется.
«Бросилась Марина Игнатьевна
Бранить Добрыню Никитича:
«Деревенщина ты, детина, засельщина!
Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,
Проломил мою оконницу стекольчатую,
Ты расшиб у меня зеркало стекольчатое».
Хозяйка хаму впёршемуся выговаривает конкретно. Понятно, что присутствующая у хозяйки в гостях особь «мужеска полу» просто обязана вступиться. Защитить даму. Остановить разгулявшегося хулигана, вышибающего «двери железные недоладом». Тут уже не только имущественный ущерб, тут дело идёт к домогательствам, посягательствам и поползновениям.
«А бросится Змеища Горынчища,
Чуть его, Добрыню, огнем не спалил,
А и чуть молодца хоботом не ушиб,
А и сам тут Змей почал бранити его,
Больно пеняти:
«Не хочу я звати Добрынею,
Не хочу величать Никитичем,
Называю те детиною деревенщиною,
Деревенщиною и засельщиною;
Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,
Проломил ты оконницу стекольчатую,
Расшиб зеркало стекольчатое?».
Несколько странно видеть Змея Горыныча в роли благородного рыцаря, защитника слабой одинокой женщины. Этакий джентльмен с хоботом. Однако «слов из песни не выкинешь» — чудо-юдо заморское пытается защитить бедняжку-киевлянку от взбесившегося туземного хама, богатыря святорусского. Увы, джентльменство против наших богатырей «удара не держит».
«Ему тута-тко, Добрыне, за беду стало
И за великую досаду показалося;
Вынимал саблю вострую,
Воздымал выше буйны головы своей:
«А и хощешь ли тебе,
Змея, изрублю я в мелкие части пирожные,
Разбросаю далече по чистом полю?»
А и тут Змей Горынич, хвост поджав,
Да и вон побежал;
Взяла его страсть, так зачал…,
Околышки метал, по три пуда…».
Добрыня наш, исконно-посконный змеевич. Мгновенная эскалация насилия. На вопрос «почто?» — сразу встречный «хочешь порублю?». Угроза табельным оружием, нанесение гражданскому лицу «тяжкого телесного». В форме расстройства желудка. «Тяжкое» — в прямом смысле, «по три пуд». Богатырский ответ на упрёки в учинённом безобразии, хулиганстве и разрушении частной собственности.
Вот они — корни пренебрежительного отношения российских властей всех времён к джентльменам в лице Змей Горыныча! Попытка запугать, болезненная реакция на все формы критики, стремление воспрепятствовать свободному общению граждан. Самодур вооружённый.
Замечу, что уже в 21 веке в профессиональном разборе данной былины встречал гипотезу об участии в интриге князя Владимира. Типа, Креститель наш, святой и равноапостольный — провокатор, сам послал Добрыню, дабы подставить Маринку. Добрыня-де играет роль аналога говорящего подброшенного пакетика с наркотиками. Не могу с этим согласиться, но ход мыслей исследователя вполне показателен.
«Бегучи, он, Змей, заклинается:
«Не дай Бог бывать ко Марине в дом,
Есть у нее не один я друг,
Есть лутче меня и повежливее».
Небесные драконы на «Святой Руси» — так себе. Не каратисты: голой пяткой на саблю не прыгают. Трусоваты. При виде властей или наглых хулиганов, разбегаются. А вот женщин русских видом сабли, битыми окнами и выбитыми дверями не испугаешь.
«А молода Марина Игнатьевна
Она высунулась по пояс в окно,
В одной рубашке без пояса;
А сама она Змея уговаривает: