Сейчас всё замкнуто на мне. Я могу отменить его команду.
— Чего ты, черт возьми, ждешь? Это же твоя долбанная идея?
В этот момент я очень хочу наклониться к нему и прошептать прямо в ухо: «Что, теперь я уже не просто марионетка Шимпа, да, засранец?». Я подавляю это желание:
— Почему бы и нет, — говорю я, — давайте попробуем.
Шестеренки приходят в движение. «Эриофора» дрожит и стонет, скручиваемая векторами сил, на которые она никогда не была рассчитана. Необычные ощущения отзываются щекоткой где-то глубоко у меня в голове: невозможное, неописуемое чувство, когда низ находится сразу в двух местах одновременно. Одно из этих мест привычно и безопасно – глубоко у меня под ногами, под палубами, лесами оранжерей и скальным основанием, в самом сердце корабля. Другое же становится всё сильнее. И оно смещается...
Я слышу крик далекого металла. Слышу дробный стук незакрепленных предметов, врезающихся в стены. «Эриофора» кренится на правый борт, тяжеловесно проворачиваясь вокруг какой-то невообразимой оси, растянутой на головоломное количество измерений. Что-то движется за стеной, в глубине скалы. Я не могу это видеть, но я чувствую его притяжение и слышу треск новых линий разлома, вспарывающих древние камни. Десятки алых иконок расцветают подобно опухолям у меня в сознании: Отказ подсистем, Сбой подачи хладагента, Отказ основного канала управления. Полупустой тюбик рациона питания, выброшенный или десять или тысячу лет назад, беспорядочно вращаясь, вплывает в мое поле зрения, падает на переборку стены и скользит по ней, пойманный в ловушку чудовищных приливных сил.
Я стою на палубе под углом в 45 градусов. По-моему меня сейчас стошнит.
Низ под моими ногами уже не более, чем едва различимый шепот. Я молча благодарю сверхпроводящую керамику, пьезоэлектрические фермы и все эти ребра жесткости – и реальные, и полу-магические – позволяющие нашему маленькому мирку не рассыпаться в прах, пока Шимп увлеченно насилует законы физики. Я тихо и отчаянно молюсь о том, чтобы они справились. Затем я падаю вперед, вверх, вовне. Мы с Хакимом врезаемся в переборку. Резинка, растянутая до предела, наконец срывается, выбрасывая нас вперед.
Суртр победно ревет при нашем появлении и хватает нас – крошечный приз, неожиданно выпавший из большей добычи. Пауки на своих ломаных ногах-молниях отпрыгивают и исчезают в ослепляющем тумане. Каркасы магнитных полей скручиваются на жаре, поднимающейся от огромной динамо-машины в гелиевом сердце гиганта – или может это просто Шимп скармливает мне модели и их визуализацию. Я почти уверен, что это не реальные данные: наши глаза и уши, и кончики пальцев уже слизаны жаром. Мы глухи и слепы. Следующие на очереди – кожа и кости: перегретый базальт размягчен до вязкости пластика. Может быть, это уже происходит. Узнать точнее мы не можем. Мы вообще ничего не можем, кроме как падать и смотреть, как воздух идет маревом от всё возрастающей температуры.
Я, черт возьми, твою жизнь сейчас спасаю, Хаким. Надеюсь, ты это оценишь.
Йейтс в своих стихах был неправ. Центр всё-таки выдержал.
Теперь мы слепы уже только наполовину, зато мы целиком и полностью неуправляемы. Несколько глаз, покрытые катарактами повреждений, всё же уцелели на дымящемся корпусе. Большинство же из них потеряно безвозвратно. Обугленные останки судорожно искрят там, где раньше были наши сенсоры. Центр массы «Эри» отскочил в свое обычное состояние и теперь отсыпается от похмелья внизу, в подвале. Мы продолжаем движение на чистой инерции, немногим в этом смысле отличаясь от обычного камня.
Но мы прорвались. И остались в живых. И у нас есть десять тысяч лет, чтобы зализать раны.
Конечно же мы справимся быстрее. Шимп уже развертывает свою армию: они прожигают себе дорогу через сплавленные намертво двери в десятках служебных тоннелей, загруженные очищенными металлами, выкопанными из сердца астероида. Они карабкаются по поверхности, как огромные металлические насекомые, заменяя сломанные детали на рабочие и каутеризируя наши раны ярким светом. Одно за одним мертвые окна интерфейса возвращаются к жизни. Кусочек за кусочком вселенная выстраивается вокруг нас. Суртр бурлит позади – пока еще огромный, но уменьшающийся с каждой минутой. На этой дистанции его жара едва хватит на то, чтобы вскипятить стакан воды.
Мне гораздо больше нравится вид перед нами: глубокая, уютная тьма, завихрения звезд и сверкающие созвездия. Нам даже нет смысла давать им названия – они остаются позади, на обочине, а мы просто пролетаем мимо.
Хаким уже должен бы быть внизу, в крипте, и готовиться ко сну. Вместо этого я снова нахожу его на мостике правого борта, наблюдающим, как щупальца бело-голубых молний прыгают по нашему корпусу. Это очень короткий фильм, и конец всегда один и тот же, но он, похоже, находит какой-то смысл в повторных просмотрах.
Он поворачивается, когда я вхожу:
— Плазма Сандуловичиу.
— Что?
— Электроны снаружи, позитивные ионы внутри. Самоорганизующиеся мембраны. Живая шаровая молния. Непонятно, правда, что они могли бы использовать в качестве репликационного кода. Возможно какая-то разновидность спиновой жидкости, — он пожимает плечами. — Ребята, которые открыли эти штуки, не особо думали про принципы наследования.
Он говорит о примитивных экспериментах с газом и электричеством в какой-то доисторической лаборатории задолго до нашего старта. (Я знаю: Шимп скормил мне этот архивный файл, как только Хаким запросил к нему доступ):
— Мы – те ребята, которые их открыли. Штуки, что скреблись к нам в дверь, на световые годы опережают всё то, что эти пещерные люди могли себе вообразить.
— Это не мы их открыли.
Я жду.
— Это они открыли нас.
Я чувствую, как ухмылка появляется на моем лице.
— Я никак не могу выкинуть из головы вероятность случившегося, — говорит Хаким, — система, которая выглядела просто идеальной на дальней дистанции, вдруг оказывается далеко не такой удачной, как только мы выходим на траекторию. Все эти массы и возможные маршруты, и каким-то образом единственный выход – это через чертову звезду. О, и там как раз есть такой удобный газовый гигант, который абсолютно случайно летит именно туда, куда нам нужно. Ты понимаешь, какая у всего этого вероятность?
— Астрономическая, — говорю я без каких-либо эмоций.
Он качает головой:
— Стремящаяся к нулю.
— Я тоже так думаю, — признаюсь я.
Хаким бросает на меня колкий взгляд:
— Да ты что? Серьезно?
— То, как вся система была как будто сконструирована именно таким образом, чтобы направить нас на звезду. То, как эта штука пыталась схватить нас, когда мы были внутри. Твои пауки-молнии – я вообще не думаю, что они были обитателями этой планеты. Не с их плазменной формой жизни.
— Они как будто бы пришли со звезды.
Я пожимаю плечами.
— Звездные инопланетяне... — размышляет Хаким
— Или какие-то дроны. В любом случае, ты прав. Эта система не случайна. Это средство сбора информации. Ловушка.
— Это значит, мы там были чем? Образцами? Домашними животными? Охотничьими трофеями?
— Почти. Может быть. Кто знает?
— Может все-таки приятелями?
Я вскидываю взгляд в ответ на неожиданную жесткость в его голосе.
— А может просто союзниками, — размышляет он вслух, — объединившимися против общего врага?
— Как правило, это хорошая стратегия.
Особенно приятно, что хотя бы на этот раз плохой парень – это не я. Я как раз тот, кто вытащил наши задницы из огня.
За неимением лучшего, я согласен на союзников.
— Ведь если приглядеться, то можно увидеть еще парочку совпадений... — он не приглядывается. Он смотрит сквозь меня. — Например, то, что Шимп поставил меня в пару с единственным человеком из всего экипажа, которого я очень сильно хочу выбросить из ближайшего шлюза.
— Ну это вряд ли совпадение, — фыркаю я, — сложно найти хоть кого-то из вас, кто не хотел бы…
А… так вот, что он имеет ввиду...
Обвинение повисает в воздухе, как статическое электричество. Хаким ждет моих оправданий.
— Ты думаешь, что Шимп использовал эту ситуацию, чтобы…
— Использовал, — говорит он, — или смоделировал.
— Это бред. Ты же сам всё видел... ты всё ещё можешь это видеть…
— Я видел модели в тактическом интерфейсе. Кучки пикселей на экранах переборок. Я так и не надел скафандр, чтобы выйти наружу и посмотреть самому. Ведь это же было бы подобно самоубийству, верно?
Но при этом он улыбается.
— Они пытались прорваться внутрь, — напоминаю я ему.
— Ты прав. Что-то действительно ломилось к нам в дверь. Я просто не до конца уверен, что это что-то было построено пришельцами.
— Ты думаешь, что это был какой-то фокус? — я качаю головой, не веря своим ушам. — У нас будет доступ к поверхности через несколько недель. Черт, да просто прорежь дыру через отсек фабрикации прямо сейчас или пролезь через любой из служебных тоннелей и посмотри сам.
— И что я там увижу? Звезду позади нас? — он пожимает плечами. — Красных гигантов во вселенной как грязи. Это вовсе не означает, что параметры системы были хотя бы вполовину такими жесткими, как сказал нам Шимп. Это не означает, что нам пришлось бы проходить насквозь, даже не означает то, что мы вообще это сделали. Насколько мне известно, Шимп мог просто отправлять своих ботов кромсать нам корпус лазерами и термическими резаками последние лет сто, сжигая там всё в шлак, чтобы оно выглядело красиво и правдоподобно на тот случай, если я всё же решу выглянуть наружу и посмотреть, — Хаким качает головой. — Всё что я знаю, это то, что после нашего мятежа у него в друзьях остался всего один мясной мешок, да и тот не особо полезен, если с ним вообще никто не разговаривает. Но ведь невозможно продолжать ненавидеть того, кто спас тебе жизнь?
Меня поражает, до какой степени люди способны надругаться над здравым смыслом, только для того, чтобы сохранить свои драгоценные предубеждения.