— Андреич, достань-ка календарь. Читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой.
Добродушно улыбнувшись, камердинер отреагировал на цитату:
— Я очень рад, что ваше чувство юмора вернулось, Георгий Александрович.
Вооружившись журналом, он принялся знакомить меня с расписанием на день:
— Через тридцать минут Его Императорское Высочество и Его Высочество принц Георг приглашают вас разделить с ними завтрак.
Никки считает забавным время от времени записываться ко мне на прием или слать официальные приглашения, например, сходить до палубы покурить.
— Его Императорское Высочество и Его Высочество принц Георг приняли-с ваше приглашение пострелять после завтрака.
Чтобы не разочаровывать брата, я отвечаю ему тем же, благо писарь теперь есть.
— Его высокопревосходительство генерал-адмирал Басарагин ответили-с, что если один раз ему удалось научить вас морскому делу, второй раз получится подавно, и согласились провести для вас урок с полудня и до обеда.
— Это очень хорошо, — вполне честно кивнул я.
Вице-адмиралу пришлось рассказать про «амнезию» — а что делать? Как Никки, вымаливать озарение? Владимира Григорьевича я вообще не знаю — для роли он был не нужен, Илюха про него не рассказывал, а адмиралов всех мастей в Империи как грязи. Что ж, познакомимся — мне нужно тренироваться в общении с очень важными людьми, потому что Никки и греческий тезка такими вообще не воспринимаются.
— В четыре часа пополудни мы прибываем в Бомбей, — закруглился Андреич.
Волнуюсь — мне же в официальной делегации участвовать, вокруг будет куча народа, в провожатых и собеседниках — коварные англичане, и посреди всего этого — я в красивом сюртуке. Эх, какие кадры пропадают! Жаль, что нормальной кинокамеры ещё нет. Обязательно займусь этим вопросом по возвращению в Питер. Пусть в дворцовом серпентарии я ничего не понимаю, но фамилии изобретателей Тимченко и Фрайденберга помню замечательно. Пока народ безграмотен, хотя бы в крупных городах должны организовываться кинотеатры, в которых будут крутить обращения Николая к нации. Если он не расскажет народу, как сильно ему повезло с царем, народ же и не догадается. А какой эффект это произведет на людей? Сколько из них хотя бы качественные портреты царя видели? А тут — вон он, двигается, разговаривает, и глазами в самую душу смотрит. Сначала группу личных «Эдисонов» соберу, а потом можно и отечественный Голливуд строить.
За завтраком давали уху — сегодня можно, и мы с принцами дружно держали марку, стараясь не хлюпать. Черный сухарь просто так и черный сухарь, напитанный ухой — это небо и земля. Хрустнув зеленым лучком — где-то на корабле выращивают — Николай намекнул, что знает о моем усиленном питании:
— Жоржи, ты немного прибавил в весе.
— Толстый брат царя полезен, — глубокомысленно заявил я и отпил компота.
Если в Петербурге такого не будет, придется классово угнетать поваров, пока не научатся.
— Чем же? — приготовился принц Георг.
— Народ будет считать, что его обираю я, а не Никки, — развел я руками.
Из уважения к дарованной Господом пище мы посмеялись очень тихо.
— Право же, Жоржи, зачем тебе этот матрос? — поднял неудобную тему Николай. — В Индии преизрядно наших торговых представительств, и, если тебя интересует торговля — хотя я этого твоего каприза совершенно не понимаю — ты мог бы обратиться туда.
— Меня тронула его судьба, — пожал я плечами. — Четыре поколения его семья приумножала капиталы, и потеряли все за четыре года.
— Купечество — это риск, — остался равнодушен Николай.
Не посыпать же ему голову пеплом из-за каждого разорившегося купца? Так ни пепла, ни головы не напасешься. Мне тоже в общем-то плевать, просто нашел удобную отмазку.
— Сегодняшним утром мне посчастливилось встретить лейтенанта Илюшина, — поддержал разговор Георг.
— Васька́? — уточнил Николай.
Всех людей «подлого» происхождения уместно называть по имени с уменьшительно-ласкательным суффиксом, типа как ребенка.
— Васька, — подтвердил грек. — И я позволил себе расспросить его об этом матросе. В службе проявлял похвальное усердие. И умен.
— Хорошо, что ты нашел себе забаву, — оставшись в меньшинстве, кисло поддержал меня Николай.
— Мне нужен совет, братья, — натянул я на лицо смущение. — Я не знаю, что мне делать, когда мы причалим. Я боюсь опозорить нашу семью и Россию.
— Жоржи, ты не должен говорить так! — осудил Никки. — Ты никогда не опозоришь нас! Просто держись возле меня и Георга и старайся поддерживать разговор так, чтобы не выдать себя. Никто не посмеет задавать тебе лишних вопросов.
Грек покивал.
— Спасибо, — благодарно улыбнулся я и поделился проблемой. — Я уже трижды отклонял приглашения нашего летописца.
Князь Ухтомский ведет хронику путешествия, обильно снабжая ее имперским пафосом и почтением к Николаю.
— Я попрошу его тебя не беспокоить, — снисходительно пообещал цесаревич.
Порой прорезается разница в возрасте и положении. Полагаю, неосознанно — как рефлекс на просьбы. Раздражает, но это же будущий царь, можно и потерпеть.
После завтрака нужно обязательно посетить кают-кампанию и выкурить по папироске с нашедшимися там господами офицерами. Завершив перекур, Его Императорское Высочество потащил нас в любимое место на корабле — в часовню.
Крестясь в такт с Николаем и архиереем Илларионом, я, кажется, начал понимать: любое появление Николая на палубах или в других местах общего пользования вызывает суету. Да, все понимают, что цесаревича впервые в жизни выпустили на большую и веселую прогулку, чтобы по возвращении запереть в Зимнем дворце уже навсегда, и поэтому стараются не лезть. Но совсем не лезть нельзя — такой вот человек наследник, всем нужен, всем должен.
Часовня — исключение: здесь тихо, царит уютный полумрак, вкусно пахнет ладаном. А уж когда Илларион монотонно затянет: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веко-о-ов…», можно и глаза прикрыть, погружаясь в православную медитацию. Однажды чуть не уснул под мерное покачивание корабля — настолько душеспасительно было.
Здесь Николаю волноваться не о чем. «Из вне» побеспокоят только в крайнем случае — за все путешествие таковым стала только моя болезнь. Еще Иван Грозный этот «лайфхак» нашел: царь молится, а это дело, как ни крути, уважаемое. Династия другая, но политическая традиция-то та же!
Выбравшись на воздух, мы отправились на корму. Здесь, помимо стационарной удочки, которой специально обученные люди ловят добавку к обеду, расположен высокотехнологичный аппарат по запуску «тарелок». Клеймо блестит на солнце солидным «1887».
— Давненько я не баловался дробовыми! — проявил Николай трогательную заботу.
В прошлый раз мы стреляли пулевыми, и я набрал почетный ноль очков.
— Дробь живописно развеивает мишени по ветру, — поддержал его Георг.
Ну и где теперь ваша «Игра престолов»? Такие хорошие люди! Дворцовый переворот против Никки выглядит настолько подлым и ненужным поступком, что я даже пытаться не буду — потом всю жизнь добрые глаза Николая во сне будут являться.
Коллекция оружия на корабле внушительная, но ни одного ружья-«вертикалки» я не видел. Даже если не существует, заморачиваться не буду — страна нищая, впереди — очень плохая война, и разменивать ресурсы на охотничьи забавы смысла нет.
Зарядив двустволку с надписью на стволе «Fait pour J. M. Larderet a S-t Petersbourg», я спросил:
— Никки, кто такой Лардере?
— Жан Лардере, придворный мастер-оружейник, — ответил Николай и подошел «к снаряду» первым. — Давай, — дал отмашку лакею, и тот дернул рычаг.
Мишень и вправду живописно развеивается по ветру.
— Имеет ли месье Лардере отношение к нашей армии? — спросил я.
Поразив вторую мишень, Николай взял паузу на перезарядку и ответил:
— Не имеет, но поставляет отличные охотничьи ружья. По большей части — из Бельгии.
Ясно, к этому месье мы не лезем — он просто богатый комерс, которому повезло получить монополию на подгон ружей монаршей семье. Уверен, все, у кого хватает денег, за ружьем бегут в первую очередь к Лардере, и им вообще плевать на качество и происхождение его ружей — главное, это приписка об императорском расположении.
Подмывает спросить, с кем можно «за армию» конструктивно поговорить, но Никки такие разговоры расстраивают. Надо было Илюху внимательнее слушать — кроме генерала Драгомирова в голове ничего не всплывает, но по возвращении в Питер разберемся. Я не военный, но наслушался многого. Например, о необходимости насыщения армии пулеметами и кратного увеличения производства снарядов — «снарядный голод» был актуален для всех армий Первой Мировой, и нужно сделать Империю исключением. А еще кавалерия — ее у нас много, и ее все важные персоны очень любят. Какая, блин, кавалерийская атака в XX веке на европейском театре? На колючую проволоку, по превратившейся в «лунный пейзаж» линии соприкосновения да под пулеметным огнем? Минуты две такая атака продлится, полагаю. Ладно, это все тоже потом, а пока хвалим принца Георга за меткость и идем на позицию.
Первая мишень осталась цела, но половинку второй «развеять» удалось, что было всеми нами воспринято как большой успех. Проверим на черный юмор.
— Бывалый охотник граф N стрелял вслепую. Слепая бегала зигзагами и кричала.
Гоготнув, Никки испытал моментальное раскаяние, попросил меня:
— Больше так грубо и дурно не шути!
И потащил в часовню — замаливать «грех». Урок усвоен, черному юмору — бой!
Сымитировав короткую молитву, я виновато развел перед цесаревичем руками и сослался на урок у вице-адмирала. Понят был правильно и даже с одобрением — Жоржи любви ко флоту не растерял, а значит и в остальном остался тем же.
Каюты высших чинов хороши: не трехкомнатные апартаменты Никки, не двухкомнатные принца Георга, но с моей «однушкой» потягаться могут на равных. Юродствовал оригинальный Георгий, он же типа «простой мичман», вот и выдали каюту компромиссную, компенсировав недостаток объема дорогущей мебелью.