я заразился у зубного? Да? Думаешь, это имеет значение? Я скоро умру – вот что имеет значение. Я не знаю, сколько мне осталось жить. А если и не умру, пусть хоть вечно жить буду – нормальной жизни у меня уже не будет.
«Так нечестно, – подумал я. – Я убежал без спросу, чтобы с тобой повидаться, сам знаешь, что будет, если папа узнает, куда я ходил. Я твой брат, ты не имеешь права со мной так разговаривать. Я не хотел тебя обидеть, я не знал, что тебе неприятно об этом говорить. Ну, прости меня. Голубой? Наркоман? Ты о чем вообще? Я не хотел тебя обидеть».
Но сказал я только:
– Лучше я пойду.
И ушел.
9
– Ты вчера не ужинал, – сказала мама, когда я спустился завтракать.
– Плохо себя чувствовал, но сейчас уже прошло. Все в порядке.
– Точно? Чтобы ты да не поужинал… Можешь сегодня пропустить школу.
– Да нет, правда, мам, все хорошо, – и я обнял ее, крепко-прекрепко. В нашей семье особо не целуются и не обнимаются. Поэтому она удивилась.
– Ты чего это? Что за приступ нежности? Точно хочешь в школу пойти?
– Да, мам, точно, – закатив глаза, сказал я. Я и вправду лучше пошел бы в школу, чем остался дома. Мне нужно было чем-то занять голову, хоть бы и математичкой с ее математикой.
В школе я вел себя хуже некуда. Боялся, что Мариано заметит, что я не в себе, и начнет доставать вопросами, пока не возьмет измором, как обычно.
Мне нужно было спокойно обдумать кое-что, что не давало мне покоя с вечера. Если Эсекьелю плевать на меня, почему мне должно быть не плевать на него? В конце концов, у меня и брата-то считай никогда не было. Я полжизни прожил без него и дальше проживу. И мне неинтересно, СПИД там у него или еще что. По мне, так пошел Эсекьель далеко и надолго.
10
– Партию?
Так всегда было. Отец подходил и скорее приказывал, чем спрашивал: «Партию?». Я отвечал: «Да, папа». Чем бы я ни был занят в тот момент – делал уроки, играл или смотрел телевизор, – я все бросал и шел к отцу в кабинет играть в шахматы.
«В здоровом теле здоровый дух» – такой у него был девиз по жизни. Он заставлял меня заниматься спортом, играть в шахматы (минимум раз в неделю) и подолгу мучил классической музыкой. Сам он музыку обожал, особенно Вагнера, и хотел привить эту любовь и мне.
Не получилось. Если не считать Баха, Моцарта и сонат Бетховена, часы, когда я обязан был сидеть и слушать музыку, больше походили на пытку, чем на удовольствие.
– Шах и мат. Давно я у тебя так быстро не выигрывал. Тебя не узнать.
– Просто… ты очень хорошо играл, папа.
– Ты мне не ври. Я сам тебя учил, вижу, что ты не сосредоточен, – и он нахмурился.
В такие моменты кажется, что каждая секунда длится вечность, а я проклинаю себя за отсутствие буйной фантазии.
– Я просто… думаю про свой день рождения.
– День рождения? Так до него еще три недели, – он засмеялся. – А в школе все нормально?
Я ответил – да. Не помню, про что мы дальше говорили, но я оказался в выгодном положении. Я всегда хорошо учился, школа была одним из немногих мест, где мною можно было гордиться. Да, я не помню, чем закончился разговор. Но, зная моего отца, могу сказать наверняка: он назначил мне новую партию на следующий день.
11
В те дни мне начал сниться кошмар, который потом преследовал долгие годы.
Путник, изнемогая от жажды, бредет по пустыне и видит тень хищной птицы, а саму птицу не видит. Когда он поднимает глаза, его слепит солнце. Он видит только грозную тень: она кружит, и круги всё сужаются и сужаются, всё ближе и ближе.
12
В воскресенье к нам приехала бабушка, это я хорошо помню.
У нее был дом за городом и квартира в Баррио-Норте – в квартире она жила, когда за чем-нибудь приезжала в город. Раз в месяц мы ездили к ней на выходные.
Я очень любил к ней ездить. Рано вставать и помогать доить коров. Кататься верхом и рвать яблоки.
Бабушка редко бывала в городе по выходным. Старалась приезжать в будни и в тот же день возвращаться домой.
По средам она встречала меня после школы и вела обедать. Но всегда торопилась обратно.
– Я уже стара водить по пробкам, – посмеивалась она. – Лучше уж пораньше смоюсь, завтра рано вставать.
В воскресенье не успела она прийти, как отец учинил ей допрос: почему она вдруг приехала, как себя чувствует, всего ли ей хватает, и все такое. Бабушка терпела-терпела, а потом ответила в том духе, что она вроде как взрослая, и нечего ей такие вопросы задавать, и вообще она думала, что может приезжать к нам, когда захочет. Отец онемел, и мы с мамой тоже: я впервые видел, чтобы кто-то так разговаривал с отцом и чтобы тот потерял дар речи. В ту минуту я полюбил бабушку немного сильнее, чем раньше.
Мы пообедали – курица с травами, фрукты, что-то еще. Говорили о том, о чем обычно говорят на таких обедах: о погоде, о школе, о прошлых каникулах, о будущих.
Я во все глаза смотрел на бабушку – никак не мог перестать удивляться, что она отбрила отца. После кофе мы перешли в гостиную и разговаривали там, а потом бабушка встала и вышла в сад.
Некоторое время я смотрел из окна своей комнаты, как она сидит на каменной скамейке в тени сосен, и наконец решился спуститься к ней.
– Твой отец так удивился, что я приехала в воскресенье пообедать, а сами всегда меня одним и тем же кормите – курицей с травами!
Мы посмеялись. Точно – так оно и есть: каждый раз, когда кто-то приходил в гости, мама готовила одно и то же. Гарнир менялся, закуски менялись, но только не главное блюдо. Это было довольно странно, потому что, кормя не гостей, а только нас, мама, превосходная кулинарка, редко повторялась. У нее всегда всё было очень разное, даже одно блюдо она готовила так, что у него появлялся новый вкус, находила, чего добавить, чего убавить – «может, еще ложечку паприки», в таком духе.
Поэтому неизвестно – откуда такая нелепая любовь к курице с травами, хотя, по правде сказать, курица всегда получалась пальчики оближешь.
Отсмеявшись, мы перешли к нашей обычной теме – бабушкиному хозяйству.
Она рассказала мне про Ночку, мою любимую лошадь. Когда я приезжал, в любую погоду, в жару и в холод, в дождь и в зной, я шел в конюшню, медленно подходил к Ночке, угощал ее сахаром, гладил, а потом садился верхом. Такой у нас с ней был ритуал. Она смотрела, как я подхожу, и дальше занималась своими делами, не прядала ушами, ничего такого. Ждала. Я знал, что она так же любит наши встречи, как и я. Неизвестно откуда – просто знал, и всё.
– Я слышала, ты ходил к Эсекьелю, – сказала бабушка ни с того ни с сего.
Я остолбенел. Беспомощно огляделся. Если отец узнает, запрет меня в монастыре и пострижет, причем в монахини.
– Спокойно, родителям я не говорила. – Бабушка прочла мои мысли.
– А ты отк-к-куда узнала? – запинаясь, спросил я.
– В газете прочитала, – и она засмеялась.
Я не смог даже криво улыбнуться в ответ. Готов был провалиться сквозь землю.
– Эсекьель рассказал, конечно.
– Эсекьель?!
Это не укладывалось у меня в голове. Я не мог представить, как он звонит бабушке и рассказывает, что я приходил. Невероятно.
– Ну да, Эсекьель, твой брат. Знаешь такого?
Опять молчание. Опять печаль. Кажется, печаль от меня никогда не отвяжется.
С тех пор как я ходил к нему, я старался его забыть, старался, чтобы все стало как раньше, когда брат был просто звуком, далеким от нашей повседневной жизни. Именем, которое родители произносят шепотом. Когда он появлялся только на семейных праздниках и родители делали вид, что все в порядке, но не могли скрыть неловкость.
– Я с ним часто вижусь, раз в неделю точно.
Увидев, как я удивился, она продолжала:
– А что тут такого? Он же мой внук. Ну, ушел он из дому – для меня это ничего не значит. Больше того, по-моему, это вполне естественно. Не понимаю, чего они такой шум поднимают. Если бы ты поссорился с родителями, я бы и тебя любила, как прежде. А как иначе? Это и объяснять незачем. А ты еще к нему пойдешь?
– Не… не думаю.
– Жалко. Я так обрадовалась, когда узнала, что ты у него был. И Эсекьель, конечно, тоже. Хотя и закончилось все так, скажем, резко. Молодец, что навестил брата. Я думала, у вас все будет, как раньше. В конце концов, это же он тебя научил ходить, да и засыпал ты, помню, только когда Эсекьель тебе пел…
– Хватит, пожалуйста!.. – Я не закричал, но голос у меня был странный, может, из-за тоски, накопившейся за эти дни. Какой-то другой голос, как будто не мой.
Бабушка такого не ожидала – по ней было заметно. Поэтому я набрался смелости и заговорил дальше:
– Хватит, пожалуйста, – повторил я уже нормальным голосом. – На следующей неделе мне исполняется одиннадцать, а ты только и можешь рассказывать, как Эсекьель учил меня ходить и, когда мне было три года, пел песенку. Я даже не знаю, что это была за песенка. Единственное, что у нас есть общего, – родители. Больше ничего, бабушка. Ничегошеньки. Между нами пропасть.
– Пожалуй, в пропастях хорошо то, – отозвалась бабушка, – что через них можно перебросить мост.
13
После того как бабушка ушла, я долго наматывал круги по комнате. Я не знал, что делать, зато знал, чего делать не хочу, – думать.
Но в голове все равно роились мысли об Эсекьеле, отце, мостах, пропастях и – хоть мы с бабушкой про это не говорили – о СПИДе и о хищной птице.
По телевизору показывали диснеевскую передачу. Мне от нее только хуже становилось. Живот сводило от блеска фейерверков и улыбочек ведущих.
Тогда я решил почитать, но все книги, которые мне самому нравились, я уже прочитал и некоторые перечитал. Оставались только такие, знаете, которые всегда кто-то дарит тебе на день рождения, потому что его дедушка в восемь лет был без ума от этой книги, и потом этот дедушка подарил ее своему восьмилетнему сыну, а тот – своему восьмилетнему сыну со словами: «Вот, держи, тебе очень понравится, сынок. Мы с дедушкой (или там «мы с папой») тоже очень ее любим». И никому неинтересно, что прошло уже лет пятьдесят, а далеко не все книги выдерживают проверку временем.