Следуя этой логике, такие книги часто дарят на дни рождения и не своим детям.
Я подумал, что лучше дойду до книжного в торговом центре. В те годы я этого не знал (и сейчас тоже не уверен), но подозреваю, что человек становится читателем, чтобы заполнить пустоты. Пустоты внутри себя.
С годами вкусы у нас меняются, и мы не можем поверить, что когда-то нам нравились книжки, которые сегодня кажутся отвратительными.
Наверняка я ничего такого не думал, бредя по Сан-Исидро за книгой, которая избавила бы меня от печали, не помню.
Зато хорошо помню, как мне стало не по себе, когда я добрался до магазина, спросил Клару, а мне сказали, что у Клары выходной. Обычно беременные женщины всех умиляют, но та беременная, которая сообщила мне, что Клары нет на месте, и спросила с этакой макдональдсовской улыбочкой: «Тебе чем-нибудь помочь, дорогуша?», внушила мне прямо-таки отвращение. Сейчас, по прошествии лет, я понимаю, что она, бедняга, вовсе не была такой противной – просто Кларе я был обязан своей любовью к чтению. Она всегда советовала мне хорошие книги и подбирала их в зависимости от моего настроения.
Благодаря ей я познакомился с авторами, про которых мои друзья, даже те, кто читал гораздо больше меня, никогда не слышали.
Наверное, Клара была моей первой любовью. Я думал, что она выбирает книги для меня одного, а другим клиентам ничего не рекомендует. Может, не так уж и хорошо, что я стал читателем по ее образу и подобию и она столько раз избавляла меня от головной боли выбора. Но в детстве я не возражал. У нее явно было чутье, и оно подсказывало, какая книга мне понравится, да и сама она, я уверен, любила искать, что мне подойдет.
В то воскресенье Клары не оказалось, и я никак не мог найти себе книгу. То ли мое состояние мешало, то ли зависимость от Клары.
Я шарил по всем полкам, даже для самых маленьких. Рассеянно искал Волли[1] или занимался чем-то в этом духе, хоть и совсем не люблю такие книжки. И вдруг наткнулся на стопку книг Марии Элены Уолш.
Стал открывать одну за другой, листать. И, не помню в какой, прочел или пропел:
Гляньте, как я рад,
На дворе листопад,
Ветер мчит через сад,
Ветер оседлал самокат.
Песенка садовника. Эту песенку пел мне на ночь Эсекьель.
Я слышал его голос у себя в голове.
Я не люблю танцевать,
Мне больше под стать
Ногами в землю врастать,
Корни в землю пускать.
Эсекьель.
И снова тень хищной птицы, все ближе и ближе.
Кажется, у меня закружилась голова, не помню. Помню только кучу книг на полу. Вся стопка Марии Элены Уолш рассыпалась. Беременная продавщица испугалась. Я опрометью кинулся из магазина. Все, наверное, подумали, что я что-нибудь украл.
Я бежал до самой реки. И плакал. Не мог отделаться от вида той толстухи, хищной птицы, книг на полу.
И от голоса Эсекьеля, который пел:
Пусть и неказист на вид,
Но, когда бывает вскрыт,
Знаю я, орешек грецкий
Медом доверху налит.
14
Вдалеке река сливалась с небом. Уже совсем вечерело. Свинцово-серые тучи тонули в светло-коричневой воде.
Кругом все замерло.
Даже вода у глинистого берега не плескалась.
Несколько лет назад, когда река была не такой загрязненной, по воскресеньям тут до вечера устраивали пикники.
Невероятно, как все меняется.
В прошлый раз все было по-другому: река, деревья, камни.
Я сел на камень в паре метров от воды. С камня казалось, что в мире нет ничего, кроме реки – только бесконечная светло-коричневая гладь и я.
Многие думают, что наша судьба предопределена, что поступки не бывают результатом случайности, что они не могут ничего изменить. Мне трудно в это поверить.
Мне трудно поверить, что весь этот хаос – дело рук судьбы.
Я хотел бы, чтобы все снова стало в порядке, успокоилось, как сегодняшняя река.
Хотел бы, чтобы меня не рвали на части разные обязанности, я ведь даже не знаю – правильные они, эти обязанности, или нет.
Что правильно? Слушаться родителей точно правильно. Они все для меня делают.
С другой стороны, они и для Эсекьеля все делали, а теперь он им не угодил.
Эсекьель.
Почему я чувствую, что должен с ним увидеться? Он всегда был просто пустым звуком, его не было в моей жизни – ну, по крайней мере, в последние годы.
Поднимается сильный ветер, прежде спокойная река волнуется и замачивает мне ноги. Летят листья, ветки. Нужно идти, а то попаду под дождь.
Может, это судьба у меня такая. То штиль, то буря.
15
Всю неделю до дня рождения я готовился к вечеринке. Мариано мне помогал. Обзвонил приглашенных, ходил со мной и мамой за покупками, вызвался помочь прибраться, когда гости уйдут, и все такое.
Он постоянно был рядом – в школе, в клубе, у меня дома, – и мне от этого становилось легче. На неделю, пока мы с Мариано были заняты днем рождения, мне удалось выкинуть Эсекьеля из головы.
Наступила суббота, день вечеринки. Все было в порядке.
– Еды на полк солдат, – сказала бабушка. Она приехала еще до полудня.
Она всегда рано приезжала на мой день рождения, ночевала у нас, а рано утром возвращалась за город.
На вечеринке угощали сэндвичами с сыром и ветчиной, сосисками, пирожками, всякими горячими закусками, чипсами с соусом – все это наготовила мама, а еще она сделала огромный шоколадный торт с вареной сгущенкой, взбитыми сливками и безе и украсила клубникой.
Полк солдат, а точнее сорок моих гостей разных возрастов – одноклассники, товарищи по регби, обязательные родственники – смели всё подчистую.
Мама заранее, как перед всеми праздниками, начала внушать мне, что ее растения не должны пострадать. Она хотела, чтобы каждого гостя я отдельно просил ни в коем случае не наступить ни на какую травку и не сломать ни единой веточки у роз – «они же могут пораниться шипами», убеждала она меня в порыве внезапной заботы о здоровье моих друзей.
Само собой, я никому не стал ничего говорить. Девяносто процентов моих гостей жили в домах с садами, и мамы у них тоже имелись. Они и без меня прекрасно знали, что каждый упавший лепесток – это материнский обморок.
Вечеринка шла своим чередом, сад остался цел и невредим. Правда, толстяк Фернандо с регби разлил кока-колу на паркет, но это не обморок – так, глубокий вздох.
Когда некоторые гости собирались уходить, вдруг появился Эсекьель, который до этого ни разу не бывал на моих днях рождения. Он медленно шагал ко мне под удивленными взглядами родственников и любопытными взглядами друзей. Одна бабушка спокойно улыбалась.
– Ты… ты пропустил торт, – сказал я.
– Ничего страшного. С днем рождения! – ответил он. – Вот, это тебе.
И он протянул мне сверток. Я открыл. Внутри оказался компакт-диск. Dire Straits, “Brothers in Arms”.
– Братья с оружием? – не понял я.
Он окинул меня взглядом и улыбнулся.
– Нет. Обнявшиеся братья.
16
Когда остались только взрослые и Мариано, я поставил диск. Я не знал, кто такие Dire Straits, никогда их раньше не слушал. А Мариано слушал. Мы болтали про них и другие их альбомы, и тут подошел отец.
– Современная музыка, хе-хе, – сказал он. – Отличный подарок, да?
Отец слушал музыку, только если композитор, который ее сочинил, умер не меньше ста лет назад.
У нас дома не было ни джаза, ни танго, ничего такого.
– Мне вроде нравится, – сказал я.
– Мне тоже, – поддержал меня Мариано.
– Это у вас пройдет, – сказал отец в завершение разговора.
Я не помню, что еще мне подарили в тот год, помню только компакт-диск. Думаю, это неважно. Память здорово умеет расставлять ловушки. Так или иначе, отец не желал, чтобы мы с Эсекьелем сближались.
Его имя столько раз произносили шепотом, столько раз замалчивали, что он превратился в загадку, в тайну. А тайны всегда привлекают.
Тайна. Ею питаются самые истоки нашей культуры, на ней построены западные религии: они полны тайны, полны чего-то неподвластного разуму, чего-то, что может быть только объектом веры.
В одной книге, которую я прочел в семнадцать, хотя лучше бы она попалась мне в двенадцать, говорится, что человеку нужна тайна так же, как хлеб и воздух, нужны заколдованные дома, неназываемые вещи, темные тупики, от которых следует держаться подальше.
Тайна.
Эсекьель подошел ко мне.
– Ты так и болеешь за «Рейсинг»?
– Да.
– Тогда давай сходим на футбол в следующее воскресенье.
Весь день после вечеринки я слушал Dire Straits и думал, идти на футбол или нет. Мне очень хотелось пойти, но это означало бы, что я окончательно признаю: мы братья – хорошо это или плохо. И тогда, наверное, опять все станет непонятно. Бабушка сказала, что я обязательно должен сходить, будет здорово, а отец вряд ли воспротивится. Я что-то сомневался.
В понедельник в школе Мариано только и делал, что трещал о моей вечеринке, будто о своей. Видимо, он так про нее и думал. Мы всегда были неразлучны, нас даже прозвали «двойняшками». И мой день рождения значил для него не меньше, чем его собственный.
Он долго уговаривал меня взять его с собой на футбол, но, к счастью, я отвертелся.
После школы отец вызвал меня на партию в шахматы. В этот раз я лучше соображал, и играли мы дольше.
Под конец он произнес слова, которых я ждал.
– Я узнал, что брат пригласил тебя на футбол.
– Да, папа, – быстро, как всегда, сказал я.
– И ты хочешь пойти.
– Очень хочу.
– Ты же умный мальчик, сам понимаешь, в такие места всякие люди ходят, – он выделил голосом слово «всякие», – и потасовки там бывают, и драки.