– В это воскресенье «Рейсинг» играет с «Платенсе», там драк не будет.
– А ты, оказывается, у нас специалист по футболу. Раньше я за тобой такого не замечал.
Я уставился вниз. Не знал, что ответить. Все наши разговоры кончались одинаково: я умолкал и опускал глаза, последнее слово оставалось за отцом; он вставал и всем своим видом показывал, что дело кончилось в его пользу.
Мы помолчали. Когда он поднялся, я набрался смелости и сказал:
– Но меня же Эсекьель поведет. Он проследит, чтобы со мной ничего не случилось.
– Эсекьель…
На этот раз отец умолк и опустил глаза.
– Ты ведь знаешь, – начал он спустя минуту, – что мы не очень согласны с некоторыми сторонами жизни твоего брата, что мы… как бы это сказать, немного отдалились. И ты все равно хочешь, чтобы я отпустил тебя с ним на футбол.
– Да, папа, пожалуйста. – У меня навернулись слезы.
Он долго смотрел на меня, а потом сказал:
– Ладно, иди, разрешаю. Но не думай, что на этом все закончилось. После футбола у нас с тобой будет долгий разговор.
Он встал, пошел к двери, обернулся и сказал:
– Не забывай: люди – как вино. У одних молодость – достоинство, а у других – грех.
17
В воскресенье отец отвез меня на машине в Палермо, чтобы передать Эсекьелю.
По дороге он не произнес ни слова, зато, когда мы добрались, весь рассыпался в предостережениях и предложил Эсекьелю денег на мой билет.
Наконец мы отделались от отца, который смотрел на меня так, будто отпускал в океан в шлюпке без весел и спасательного жилета, и сели на 93-й автобус до Авельянеды.
Я не знал, о чем говорить с братом, на моей памяти мы никогда не бывали так долго наедине. Но слова полились сами собой – мы говорили про школу, про Сан-Исидро, а больше всего про бабушку и ее загородное хозяйство. Эсекьель умело подводил разговор к темам, в которых я чувствовал себя уютно, и избегал тех, что были мне неприятны.
Когда мы вышли из автобуса и зашагали к стадиону, у меня коленки задрожали от волнения. Мы двигались в толпе людей с флагами, в фанатских шапках и футболках.
Меня ошеломила исполинская бетонная громада стадиона, а потом выход команд со всеми полагающимися подробностями: цвета формы, гетры и шорты на фоне зеленого поля, конфетти, петарды и, наконец, невообразимо стройное пение тысяч и тысяч людей.
В какой-то момент я закрыл глаза, чтобы чувствовать все только телом – взгляд всегда немного искажает ощущения. Крики и бетон, вибрирующий под ногами.
Не знаю, сколько времени я так просидел. Когда открыл глаза, оказалось, что я плачу. Я сказал Эсекьелю:
– Спасибо. Это круто.
И он меня обнял. Мне стало так хорошо. Мы тогда, насколько я помню, обнялись впервые в жизни.
Начался матч – собственно, ради чего мы и пришли.
Матч был ужасный.
Можно было подумать, что мяч раскаленный и каждый игрок старается просто пнуть его подальше от себя, никто даже не старался хотя бы передать пас. Мяч все время болтался где-то в воздухе. Полный кошмар.
Сыграли в сухую ничью.
Мы медленно шли от стадиона по узким улицам. Солнце садилось.
Я был счастлив. Несмотря на матч, вечер удался. Мы были осипшие и потные.
– Если «Рейсинг» и дальше так будет играть, я не доживу, пока он выйдет в чемпионы, – сказал Эсекьель.
Смерть. Снова над нами закружила хищная птица. Вечер рассыпался на куски. Мне показалось, что конфетти при выходе команд были сплошь черные. А фанаты пели погребальные песни.
Смерть.
Эсекьель встрепал мне волосы. Видимо, у меня всё на лице было написано, потому что он расхохотался.
– Ну не буквально же. Если «Рейсинг» и дальше будет так играть, ты тоже не доживешь до его чемпионства.
Теперь уже мы оба рассмеялись.
Эсекьель довез меня до дому, но заходить не стал, сказал, ему завтра рано вставать. Я вдруг понял, что ничего не знаю о его жизни: что он делает, на что живет, работает или нет. Решил выяснить при следующей встрече.
Я хотел, чтобы он рассказал мне о себе.
Дома меня встретили так, будто я в самом деле переплыл океан в шлюпке. Мама спросила, не случилось ли со мной чего плохого, хорошо ли я себя чувствую и хочу ли есть. Я сказал: нет, да, нет. Отец промолчал. Подождал, пока я приму душ, и пригласил «на беседу».
У меня вряд ли получится передать здесь эту «беседу», потому что на самом деле это был долгий монолог, прерываемый только моими мольбами и всхлипами.
Вот что примерно сказал мне отец в то воскресенье, обещавшее стать самым счастливым днем в моей жизни. Первое: его несказанно удивляет мой интерес к футболу, свидетельствующий о том, что он, отец, меня запустил, ну да теперь он исправится. В конце концов, это он привил мне любовь к спорту, и моей страсти противиться не станет и даже сам будет ходить со мной на футбол, если я захочу, но, разумеется, в дорогой сектор, как приличные люди, а не в «народный», куда ходили мы с Эсекьелем и куда ходят вандалы.
Второе: мои отношения с братом. Я никогда не проявлял к ним склонности, и отец считает, что это правильно и должно так продолжаться. Эсекьель подарил мне прекрасный диск «с современной музыкой», свозил на автобусе до Авельянеды, сводил на футбол, но на этом всё. «Нездорово» одиннадцатилетнему ребенку шататься с двадцатичетырехлетним взрослым, будь они хоть сто раз родные братья.
Третье: он понимает, что у меня начинается созревание, мое тело меняется и, возможно, у меня есть какие-то вопросы или сомнения. В таком случае я могу обратиться к нему – он ведь все-таки мой отец, он подарил мне жизнь и воспитал меня.
Я должен ему довериться.
И четвертое: он запрещает мне видеться с Эсекьелем не на семейных встречах. Все это, само собой, «ради моего же блага», и «потом я еще буду ему благодарен».
Как всегда, отец оставил последнее слово за собой, поднялся и ушел.
А я долго сидел у него в кабинете и плакал.
Когда я вышел, все уже легли спать. На меня снова навалилась куча непонятного, и я чувствовал, что в этот мир что-то не вписывается.
И это что-то – я сам.
18
Я несколько месяцев не видел Эсекьеля. Все это время передо мной стоял его образ, окруженный завесой тайны. Я очень хотел раскрыть тайну. И так и не разобрался: меня тянет к брату, потому что мне понравилось проводить с ним время или потому что отец запретил нам видеться?
Так или иначе, все эти месяцы я отца видеть не мог.
Наша жизнь текла как обычно, мы играли в шахматы, слушали классическую музыку, всё как всегда, но мне становилось тошно от одной мысли о том, что придется сидеть с ним наедине.
Не то чтобы я его ненавидел – чувство было непонятное. Думаю, в какой-то момент родители предстают перед нами такие, какие есть. Без секретов. Я не мог понять его отношения к Эсекьелю, оно казалось мне ужасно несправедливым, но у меня не хватало храбрости спросить отца, почему он так поступает.
Сегодня, столько лет спустя, мне кажется, если бы я тогда рассказал, что испытываю, все пошло бы по-другому. Но мне было одиннадцать, а он был взрослый, и это он должен был сделать шаг. Шаг от власти к доверию.
19
Мне было очень плохо, я не знал, с кем поговорить, что сделать. Однажды я увидел маму в саду и подошел. Она срезала травы.
– Помочь? – спросил я.
– Да, давай, – сказала она и протянула мне ножницы. – Срезай тимьян.
Мы долго молчали в облаке аромата трав. А потом я все-таки спросил:
– Почему мы никогда не говорим про Эсекьеля?
Она спокойно положила секатор на землю. Протянула руку, будто хотела меня погладить. Взглянула на меня. Опустила руку. Опустила взгляд и прошептала:
– О некоторых вещах лучше не говорить.
20
В одно декабрьское воскресенье перед праздниками Эсекьель неожиданно – по крайней мере, для меня – пришел на обед.
Я хорошо помню. В тот день Мариано должен был зайти попрощаться перед каникулами. У них дом в Пунта-дель-Эсте, и каждый год перед Рождеством они уезжают туда до конца лета[2].
Раньше мы иногда ездили с ними на весь январь, но в этом году отец решил, что мы проведем каникулы у бабушки.
– У меня много дел в Буэнос-Айресе, – сказал он. – Я не могу так далеко уехать. А от бабушки можно одним днем съездить в город, разобраться с делами и вернуться. Так что, семейство, в этом году никакого моря.
Не знаю, что по этому поводу думала мама, но я лично был только рад отправиться к бабушке.
Вот так обстояли дела в то воскресенье, когда я открыл дверь и обнаружил на пороге Эсекьеля. Мы крепко обнялись и долго так стояли.
– Я хотел с тобой повидаться, – прошептал я, – но папа не разрешает.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
– После обеда поговорим, – и твердым шагом вошел в дом.
Я воспринял это как равнодушие. Не знаю, чего я от него ждал – может, чтобы он похитил меня из дома, где я чувствовал себя таким несчастным. Потом я долго думал и решил, что вел себя как дурак.
Обед тянулся медленно, мы почти не разговаривали, разве что о каникулах и праздниках. Эсекьель сказал, что приедет встречать Новый год к бабушке, а в феврале собирается с друзьями в Вилья-Хесель. Я прекрасно знаю, что семейный обед – не время для некоторых тем, но все равно моя семья казалась мне сборищем лицемеров. Дома мы никогда не упоминали Эсекьеля, а если упоминали, то, как я уже сказал, кругом искры летели. Всего несколько месяцев назад мама плакала из-за него, а отец лопался от злости. А хуже всего, что мне категорически запретили с ним встречаться.
И вот мы сидим и болтаем о всяких глупостях. О праздниках и каникулах.
– Не думал я, что ты такой двуличный, – сказал я Эсекьелю после кофе, когда мы сидели под соснами в саду. Он удивился – я и сам себе удивился.
– Не понял. Почему ты так говоришь?