Эсекьель сказал, что я должен посмотреть «Бегущего по лезвию», а я радовался, что, получается, открыл ему новых авторов. Сача бегал вокруг. И вдруг началась гроза. Серьезная такая гроза – пришлось искать укрытие. В бар нас бы не пустили с собакой, так что мы долго бегали, пока не обнаружили подходящий навес.
И успели вымокнуть до нитки.
– Уже нет смысла прятаться, – сказал Эсекьель.
Гроза оказалась невероятно сильная и разразилась вмиг. Только что на улицах было полно народу – а теперь ни души. Все окна закрыты, – я сказал Эсекьелю, как меня это ошеломило.
Он долго молчал, а потом ответил:
– СПИД, он тоже как гроза. Никто не хочет высовываться на улицу и узнавать, что случилось.
30
Новый год мы встречали дома. Мама с начала декабря раздумывала над праздничным столом. А готовить начала за неделю (курица с травами в меню не значилась). Заодно мы отмечали мое поступление в Буэносайресскую национальную школу.
Тридцать первого декабря все, казалось, было в полном порядке, мама не упустила ни одной детали. Все распланировала.
Но, когда пришел Эсекьель, я с первого взгляда понял, что некоторые вещи предугадать нельзя. За месяц, что мы с ним не виделись, он сильно похудел, ослабел, блеск в глазах пропал. И Эсекьель это знал.
Родители, как обычно, постарались сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Но оно происходило – и впервые это было так очевидно, что я мысленно даже поблагодарил их за напрасные усилия.
Ели мы молча. Время от времени кто-нибудь пытался завести разговор, но осекался на середине предложения.
Теперь не я один видел тень хищной птицы, кружащей над нами.
Из-за стола встали после одиннадцати. Время до нового года тянулось бесконечно.
Мне во второй раз в жизни налили шампанского. В двенадцать мы сдвинули бокалы. Но как поздравлять с новым годом человека, который, скорее всего, до конца года не доживет?
Я подошел к Эсекьелю и тихо сказал: «Я тебя люблю». Он меня обнял и ответил: «А я тебя».
Только это я и хотел услышать.
31
Прошло лето. Мы никуда не ездили, только к бабушке, да и то совсем ненадолго, дней на десять. С Эсекьелем я увиделся только в марте. По телефону мы говорили почти каждый день, я больше не скрывался от родителей. Со звонками они смирились, но навещать его не пускали.
В марте началась школа, а с ней пришла и хоть какая-то свобода. Я записался на разные занятия после уроков, чтобы побольше времени проводить в центре. Я рассудил, что, чем меньше я буду сидеть в Сан-Исидро, тем больше у меня шансов увидеться с Эсекьелем.
В середине марта я зашел к нему без предупреждения. Эсекьель работал. С тех пор как его уволили из студии, он понемногу подрабатывал там и сям, и, подозреваю, бабушка ему тоже помогала деньгами. Я у них не спрашивал, а сами они не рассказывали.
Он очень мне обрадовался, я точно знаю. Он еще сильнее исхудал. Здоровья совсем не осталось – к Эсекьелю липла любая пролетавшая мимо инфекция. Он принимал витамины, но вот уже три дня не мог гулять, сил не было.
– Я знал, что ты придешь, когда начнется школа, – сказал он. – У меня для тебя есть подарок.
И он подарил мне фотографию, черно-белую. Она была очень темная, только в середине горела свеча и освещала нотный стан, а на нем басовый ключ – в таком обычно записывают мелодию виолончели.
В этот раз все было понятно без слов.
32
Как-то в воскресенье я пошел в торговый центр за новой книжкой и встретил друзей отца.
– Мы узнали про Эсекьеля, – сказали они, расспросив сначала про школу и про родителей. Наткнуться на отцовских друзей в безликом торговом центре и так-то не очень приятно, а тут еще они поднимают такие деликатные темы, как болезнь моего брата. Я не знал, как ответить.
– Ужасная, ужасная болезнь эта… – твердили они.
– Да… – пробормотал я.
– …лейкемия.
– Лейкемия?!
– Ну да. Бедняжка Эсекьель. Это же надо – заболеть лейкемией.
Я не помню, ответил им или нет. Помню, что ушел взбешенный. Родители не могли больше скрывать, что Эсекьель умирает, и решили выдумать ему болезнь. Как будто от лейкемии достойнее умереть, чем от СПИДа. Как будто болеть СПИДом недостойно. Как будто в смерти вообще есть достоинство.
33
Все мертвецы одиноки. Все.
Эсекьель в гробу выглядел особенно одиноким.
На одиночество всех мертвецов накладывалось одиночество умершего молодым. Одиночество умершего, отвергнутого семьей.
Не помню, кто сказал, что СПИД – все равно что война: и там, и там родители хоронят детей.
Но Эсекьелю и этого не досталось. Только мы с бабушкой были с ним до конца.
Когда он умер, отец был в командировке.
34
В тот последний год я часто бывал у Эсекьеля и однажды рассказал ему про Наталью. Мы с ней вместе ходили в журналистский кружок в школе. Она меня просто ослепила. Она была не только прекрасная – именно «прекрасная», тут даже не сказать просто «красивая», – но и умная, и дерзкая. Совсем не походила на остальных девочек.
– Сача, мне кажется, наш юный гость влюбился, – сказал Эсекьель и захлопал в ладоши.
Я рассердился.
– Не валяй дурака, Эсекьель. Я тебе рассказываю, что мне нравится девочка и я не знаю, что делать. Я боюсь, что она меня отошьет, а ты со своими шуточками.
– Боишься, что отошьет… Знаешь, братишка, за свою короткую жизнь я вот что понял: если бы канат был толстый, по нему и ходить было бы неинтересно.
35
Через неделю мне должно было исполниться тринадцать. Эсекьель попросил меня зайти к нему накануне дня рождения, даже если придется прогулять школу. Я спросил – зачем. В тот день был журналистский кружок, а значит, я увиделся бы с Натальей. Я попробовал отговориться.
Но Эсекьель только сказал: «Сюрприз, сюрприз».
Само собой, в назначенное время я был у него.
Он угостил меня чаем с пирожными. Мы о чем-то болтали, но я не мог дождаться, когда он покажет сюрприз. Наконец он встал и принес виолончель. Сел. И, не произнеся ни слова, заиграл первую сюиту соль мажор Баха.
Я помнил ее наизусть, слушал каждый день в разных исполнениях: Пабло Казальса, Линна Харрелла (мое любимое), Ростроповича.
А теперь в исполнении Эсекьеля.
Это очень сложная вещь, и только великие виолончелисты не боятся играть ее на публике.
Конечно, исполнение Эсекьеля был не таким искусным, как те, что я слышал раньше. Больше всего оно походило на упражнение для аппликатуры, но в каждой ноте было столько любви, столько чувства! Такую трудную сюиту можно сыграть, только если ты очень талантливый и долгие годы репетировал.
В игре Эсекьеля не было ничего, кроме искренности.
Я все время проплакал.
Потом мы обнялись и плакали вместе.
На следующей неделе его в последний раз забрали в больницу.
36
Сейчас мне слишком больно вспоминать последние дни Эсекьеля, когда он рассыпался на глазах.
37
В день похорон я понял, почему в фильмах всегда всех хоронят под дождем. На кладбище пели птицы, цвели цветы, ярко зеленел газон. Я понял, что солнечный свет безжалостен, а хмурые тучи, наоборот, нас защищают.
Ни одно движение не укроется от остальных. Ни одна гримаса боли. Когда кругом так светло, самую мысль о смерти переживаешь еще сильнее.
38
В последние дни Эсекьель иногда бредил, а иногда приходил в себя. Он мог разговаривать как обычно, а потом вдруг разом потерять нить разговора.
Когда я пришел к нему, он спал. Бабушка побежала пока выпить кофе.
Я сел на краешек кровати и стал гладить его по руке. От этого он проснулся.
– Знаешь, я ведь тебя научил ходить.
– Да, знаю.
– Вот это парадокс. Ты со мной делал первые шаги, а я с тобой – последние.
– Не говори глупостей, Эсекьель.
Он улыбнулся. Надолго закрыл глаза, а потом сказал:
– Я видел такое, что вы не поверите. Боевые корабли в огне у плеча Ориона…
Опять бредит, подумал я. Он снова улыбнулся, сжал мою руку. Закрыл глаза и уснул.
Больше он глаз не открывал.
39
После смерти Эсекьеля мы на время стали семьей призраков. Ходили по дому и не видели друг друга. Не разговаривали.
Мало-помалу все вошло в привычное русло. Мама вернулась к своим растениям. Отец – к бизнесу. А у меня были свои счеты с родителями из-за того, как они обошлись с Эсекьелем.
Но я не отважился свести эти счеты.
Я по-прежнему ходил в школу, учился, читал.
А теперь я закончил школу (без золотой медали) и еду учиться в США.
Иначе мне отсюда не выбраться.
Не знаю, вернусь ли. Все меньше и меньше связывает меня с этим местом.
40
В Эсекьеле меня восхищало одно: несмотря ни на что, он не терял воодушевления и радости. Он не сдавался.
– Болезни не учат нас умирать. Болезни учат жить. Любить жизнь изо всех сил. СПИД не убивает во мне желание жить, а, наоборот, придает.
41
Через месяц после похорон ко мне приехала бабушка.
– Перед больницей Эсекьель просил передать тебе это.
И она протянула мне видеокассету. «Бегущий по лезвию».
– Я видел такое, что вы не поверите. Боевые корабли в огне у плеча Ориона.
Лучи «си» во тьме близ врат Тангейзера.
Все эти мгновения затеряются во времени, как слезы в дожде. Пора умирать.
– Не знаю, почему он спас мне жизнь. Может, в последние минуты он полюбил ее, как никогда раньше. Не только свою, любую жизнь… и мою тоже. Он искал ответы на те же вопросы, что и мы все. Откуда я пришел? Куда иду? Сколько мне осталось? А я просто присутствовал при его смерти.
42
Рассвело. Я не спал всю ночь.
Только что зашла мама сказать, что они готовы выезжать в аэропорт.