— Здорово! — весело крикнул им Виктор. — Принимай, дядя Яков, гостей!
Яков будто и не услышал приветственный выкрик парня.
— Дедуха наш по Глыбухе соскучился, — как бы не замечая открытой неприязни Долбановых, в том же веселом тоне добавил Виктор. — Вот привез его на недельку. А вместе с ним — и подарок от Николая.
Яков с Еленой переглянулись, но опять промолчали. Похоже, нежданный приезд бывших соседей, да еще с гостеванием, был для них неприятен. Но Виктора это нисколько не огорчило: он и не ждал здесь радостного приема. Еще за годы жизни в деревне, а потом и в совхозе он успел хорошо узнать корыстный характер Якова и особенно тетки Елены. Яков был еще так и сяк, временами даже словоохотлив, а тетка Елена — всегда одинакова: неприветлива, своекорыстна, всегда сторонилась соседей. Мальчишкой Виктор не раз получал от нее подзатыльники да пинки. Да и недавно, раза два прорвавшись сюда на моторке в надежде удачливо порыбачить на некогда добычливых Глыбухинских шиверах, ни разу не видел на моложавом, туго обтянутом смуглой кожей, по-своему даже красивом лице Елены приветливого, доброго выражения. Она любила только свое.
«А черт с ними! — решил он без всякого огорчения. — Плевать я на них хотел. Да и что они мне в сравнении с этой вон прелестью?»
Уже почти поднявшись на самый бугор, он с удовольствием оглянулся на льдисто сверкающую под солнцем Ком-ю и лесистый гребень тайги за ней, потом бросил беглый, но цепкий взгляд на побуревшую к осени луговину, место их детских игр левее деревни, и на пестрое разнолесье, которое всегда обступало деревню со всех сторон, а теперь совсем уже надвинулось на нее вплотную. Совхоз хоть тоже не город, а все не то! Природа — она природа! Ишь, какая здесь тишина! Недаром деду сюда хотелось хоть на недельку: вольная воля! «Однако вначале надо приобиходить избу, — спохватился парень. — Печь истопить, отдохнуть с часок — да и двинуть обратно. День — он проскочит быстро. За ним — поспевай…»
Без особого удовольствия он поздоровался с Яковом и Еленой, отдал им пестерь с гостинцами Николая, уважительно кивнул в сторону зашедшихся в злобном лае собак на долбановской усадьбе:
— Ну и зверье! А это что? Двух, видно, мало! Ишь ты, пузан… В его сапоги доверчиво ткнулся пушистой мордочкой неуклюжий бурый щенок. Виктор потянулся было к нему, даже успел дотронуться ладонью до мягкой шерстки, как вдруг Елена со злостью ударила щенка ногой. Тот с визгом отлетел в сторону, закрутился на месте, но тут же вскочил и виновато поплелся, поскуливая, к усадьбе. Прикованные там цепями к конурам, как по команде, еще сильнее затявкали обе собаки. И этот свирепый, тоскливый вой на минуту заглушил все окрест — и шум реки, и шорох ветра в ближних кустах.
— За что ты его, беднягу?
Елена молча замахнулась на оглянувшегося было от калитки щенка.
— Он знает за что, — сердито сказала она, когда щенок торопливо скрылся по ту сторону калитки. — Я из него щенячью дурь выбью.
На травянистый бугор поднялся и дед Онисим. Беленький, легонький, как пушинка, он и устал, но и радовался всему, что видел вокруг. Да и день, как нарочно, был солнечный, теплый. И ветерок таежный душист. И речка внизу, когда глядишь на нее с бугра, особенно хороша. Вся в солнечных бликах, как язь в чешуе…
— И верно, что погостить к тебе, Яков, приехал, — подтвердил он слова Виктора своим тоненьким, сипленьким голоском. — Изба-то моя еще вроде жива?
— Жива, — равнодушно ответил Долбанов.
— Недельку, а то и две поживу. На могилку к Дарье схожу…
Он поглядел в ту сторону, где в самом конце луговины виднелось заросшее кустарником кладбище, и вздохнул:
— Там и меня велю схоронить. Вдвоем с Дарьюшкой нам будет повеселее.
Пока дед беседовал с соседями, не замечая их недовольного, отчужденного вида, пока ходил на кладбище, обошел свою нищенскую усадьбу и посидел у избы на обсыпавшейся, заросшей полынью да лебедой завалинке, Виктор связал березовый веник, обмел им стены и потолок в затянутой паутиной, грязной избе, выбросил мусор. Потом натаскал из Ком-ю воды и тем же веником тщательно вымыл, выскоблил пол, набросал в углах спелой полыни, выставил и протер оконные рамы, вытопил печь.
Все в заброшенной избе было ветхим, потрескивало и шаталось, но жить было можно. Войдя в избу, Онисим умиротворенно проговорил:
— Уж больно тут гоже! Чуток поживу, старое вспомню. А что чернобыли в углах набросал — правильно сделал: разной нечисти будет меньше. Нет, что ни скажи — хорошо!
Он счастливо развел руками, присел на лавку.
— Угодил ты мне, Витюшка. Молодец. Так и Насте, снохе, когда вернешься, скажи.
Когда парень рубил для костра еловые сушины топором — после каждого удара на другой стороне реки, за плесом, внятно отзывалось эхо. Оно было похоже то на удар кулаком по листу железа, то на гулкое собачье взлаивание. И возникало не сразу, хотя тот берег был недалек, а после отчетливой паузы: удар топора — и в это мгновенье с высокого берега через Ком-ю летело ответное эхо. Дед всякий раз при этом взглядывал на лесную гряду, поднимавшуюся стеной на том берегу и четко отражавшуюся в прозрачной речной струе, довольно покрякивал, улыбался:
— Ух ты, вот славно! И все-то тут с тобой говорит. Сколь себя помню, всегда так было.
На костре по-таежному вскипятили походный чайник. Чай вышел отменно душист и наварист. Онисим давно не пил такого вкусного чая. А может быть, так показалось ему, умиленному всем, что видел вокруг в родной деревеньке.
Дорога сюда, разговор на могилке с покойницей Дарьей, душистый охотничий чай — разморили его. И когда непоседливый внук, подхватив две дедовых удочки, торопливо пошел к реке, отмахиваясь от соскучившихся по свежему человеку, еще не сдающихся осени комаров, слепней и мошки, старик, давно уже переставший быть лакомством для таежного гнуса, мирно присел на ступеньку расшатанного крылечка, привалился плечом к перильцам, пригрелся на солнышке и вздремнул.
6
Яков с Еленой закрылись в своей избе.
Присланный сыном подарок — конфеты для матери и сдобные городские сушки отцу, а пуще всего слова Николашки о том, чтобы родители поскорее бросали свою Глыбуху, перебирались обратно в совхоз, — не порадовали их, вызвали только лишнее раздражение, особенно у Елены.
Сын, как видно, совсем свихнулся. Думали, он вернется со службы поумневшим, а вышло наоборот: еще когда учился в школе, жил в городском интернате, тайком от них вступил в комсомол, а теперь окончательно стал идейным. Ему добро наживать, видишь ли, ни к чему. Главное, что ему, кандидату партии, надо, это «быть полезным в труде для всего народа…»
— Ох, и дурак! — Елена вытрясла гостинцы на стол, швырнула пестерь Николки в угол. — Будет время, спохватится, сам сюда прибежит: «Примите, мама с батей, ошибся я в этом деле, без ваших достатков, без помощи пропаду!» Да только так просто оно не будет: хочешь добра, уходи от своих идейных. Зуевым, верно, не привыкать к нужде, оттого они и идейные. А нам, Долбановым, без большого добра не жить. Помяни мое слово, — сердито, будто и он виноват в нерасчетливом поведении сына, повернулась она к Якову, — Колька опамятуется. Как женится на зуевской бесприданнице Соньке, да как пойдут у них голопузые один за другим, сразу вспомнит об мамке. Нужда прижмет — прибежит! Не то что в Глыбуху, а куда и подальше, лишь бы добра побольше.
— Хм, да… однако теперь уж навряд ли, — не очень решительно, все же оспорил Яков. — Соньку на это не повернешь: зуевская порода. Она скорее Кольку к себе повернет.
— И чего далась ему эта Сонька? Будто на свете и девок ладнее нет.
Предстоящее родство не радовало Елену. Не те это люди, Зуевы, чтобы хотелось породниться с ними. Не только родства, а и дружбы не может быть. Какая тут дружба, если о том, чтобы в доме был крепкий достаток, у Зуевых сроду забот не было? Как жили в Глыбухе голота-голотой, так и в совхозе живут, не думая о достатке. Блаженные, маломысленные, как и дед их Онисим. Тот наловит, бывало, с десяток карасей на озере за деревней или с пяток язей на реке и рад до смерти, больше ему ничего и не надо. Голы-босы росли, а шуму и смеху в избе, будто добра в их избе полным-полно!
Теперь вон и Колька присох к их семье. Жениться задумал. Зовет на свадьбу. А что в той свадьбе? Неужто не видит, в какую семью идет? Что у них есть, идейных, должен соображать? Ан нет, повело туда. И мать с отцом все время в совхоз зовет: там, мол, радио и кино, и охоты с рыбалкой не меньше, полный комфорт…
Выходит, сын и не сын. Такой же, как зуевские ребята. Взять вон хоть Виктора… Тоже еще — студент! Бормочет о том, что жить, мол, надо для счастья народов, трудиться на государство… значит, на неизвестного дядю. И в том, мол, главная цель. Тьфу ты, чертово семя! Говорят об этом по радио и в газетах, долбят насчет коммунизма, а малоумки, вроде нашего Кольки, им верят.
— Зуевы сбили его с пути! — упрямо и раздраженно твердила Елена, поглядывая в окно, за которым виднелась зуевская изба с сидящим на крылечке дедом. — Теперь вон в Соньку влюбился. А парень, когда влюбленный, пойдет за девкой хоть на край света. Век им этого не прощу! У матери сына отнять… да за это мало со свету сжить!
Тонкогубая, кареглазая, с крепко сбитым жилистым телом моложавой, в полной силе смазливой бабы, она была в такие минуты похожа на волевого, задиристого парня — из тех заводил, которые готовы сделать на глазах у друзей такое, на что другой вовек не решится. И именно такая, деятельная и злая, она особенно нравилась Якову. Исподлобья оглядывая ее, он чувствовал, как все в нем, сытом, хорошо обихоженном мужике, начинает привычно тянуться к ней, как вместо мыслей о Кольке и Зуевых сладко и властно вызревает и толкает к бабе только одно желанье — прямолинейное и требовательное, как приказ.
Ан, не до этого нынче: там за избой — нечаянные соседи. Принес их бес. Теперь не знаешь, чем и заняться. Надо бы то и это, да как бы не навести приезжих на подозрение. Онисим — еще туда-сюда, ничего не заметит. А вот Виктор… глазастый, наянливый парень. Так вокруг и сверлит глазами. Одна надежда, что нынче же к вечеру уедет назад в совхоз. Значит, этой же ночью надо как-нибудь незаметно убрать из их погреба схороненные там бочки с запретной рыбой. Свой-то погреб давно уже набит не только ящиками да бочками, а и разными банками-склянками, корзинками да пестерями с соленьями, вареньями из клюквы, брусники, кислицы, малины с морошкой со всем, что можно было собрать, дотащить до дома и спрятать про черный день в этой богатой дарами, покинутой односельчанами тайге.