— Пейте-пейте, — благодушно произнес Просто Леня, — лучшего напитка в мире, чем живая вода, не существует.
Первым стакан с подноса взял Андрей Громыко. С сомнением отпил один глоток (минеральные воды на вкус бывают довольно гадкие), затем второй, третий, после чего добил остаток так, будто это была банальная водка, и расплылся в улыбке.
— И в самом деле, замечательно, — заявил он, поставив стакан обратно на поднос. — И руки больше не дрожат, и мысли сразу прояснились.
После этого заявления за своими порциями потянулись и остальные товарищи по Политбюро. Живая вода на изношенные организмы действует так же быстро, как алкоголь на голодный желудок, вот Андрея Андреевича и торкнуло. Впрочем, и остальные члены Политбюро из восемьдесят пятого года испытали на себе схожий эффект. Здоровыми они в одночасье не стали, но дело теперь с ними иметь было можно: после уже продемонстрированных чудес эти люди были готовы верить во что угодно.
Далее все прошло без особых задержек. Первым делом я представил гостям псевдоличностей «Неумолимого», объяснил, что это такое, и заявил, что для меня и моего Патрона это такие же люди, как и все прочие, и неважно, что у них нет бренных тел. Если вы интернационалисты, то будьте интернационалистами во всем.
Потом очередь дошла до соратников из плоти и крови, из которых удивление вызвала только мисс Зул, выделявшаяся на фоне Анастасии и Птицы алой кожей, рогами, хвостом и носимым напоказ массивным серебряным крестом, улегшимся меж высоких крепких грудей. Пришлось пояснять, что если демм, в данном случае деммка, ведет себя прилично, не отмачивает злых шуточек и не нарушает норм социалистического общежития, то и относиться к нему или к ней будут на общих основаниях, а не как к экзотической зверушке или нечистой силе. При этом бывший Великий князь Михаил Александрович и неоримский администратор Конкордий Красс не вызвали у гостей интереса, что могло значить только то, что пора переходить к приему пищи, а потом и к разговору по существу.
10 августа 1976 года, 14:35 мск, околоземное космическое пространство, линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты
Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи
Парадный обед в императорских апартаментах — это, конечно, нечто… Поначалу я даже сам пугался обилия персон за длиннющим столом, рассчитанным примерно на роту, предпочитая семейные завтраки, обеды и ужины в Шантильи. Но — надо. Правда, на этот раз сотни человек нет; с моей стороны тут находятся дражайшая Елизавета Дмитриевна, все четыре сестренки Шарлин, Эйприл, Грейс и Линда (девочки быстро прогрессируют, и теперь им нужно обтираться в обществе), работающая лично со мной социоинженер Риоле Лан, а также начальник всей моей службы безопасности Бригитта Бергман. Также присутствует магическая пятерка в полном составе, причем рядом с Коброй сидит Мишель, а рядом с Колдуном — его любезная Линдси. Поступить иначе значило бы обидеть обоих. Дальше сидят Конкордий Красс, мисс Мэри Смитсон, мисс Зул, Энгельс (без лахудр), чета Марксов, социоинженер Каэд Фин, товарищ Ленин со своими женами Надеждой и Эсперансой, социоинженер Юнал Тан, товарищи Бережной, Ларионов, Антонова и Тамбовцев, Велизарий и Багратион, а за ними -полковник Половцев, генерал-майор Седов и признанные спецы по марксизму майор Юрченко и майор Антонов (с Артемидой), замполиты артдивизиона и разведроты танкового полка. Замыкают компанию Сосо со своей пока еще невестой Ольгой Александровной (бедная девочка все никак не может решиться), социоинженер Цюан Алм (с сего дня прикомандированная к миру 1985 года) и отец Александр, как представитель заказчика занявший позицию на противоположном от меня торце стола (своими способностями я вижу, что он сейчас не просто отец Александр, и что сам Создатель сейчас взирает на собравшихся его глазами). Ну и, конечно, за моей спиной стоят адъютанты Профессор и Матильда: их покормили заранее, и теперь их обязанность — смотреть, слушать, а после окончания мероприятия написать рапорта о том, что они видели и слышали. Иногда так всплывают вещи, которые я могу упустить, находясь в самой сердцевине переговорного процесса.
Товарищи Брежнев, Романов-первый и Сталин заняли места на стороне советской делегации, как бы подчеркивая тот факт, что они не являются членами нашей команды. Так что получилось, что на «нашей» стороне стола сидели тридцать восемь человек, а на стороне советской делегации — шестнадцать. Будь у меня время разобраться, кто есть кто в советской верхушке, я бы уравновесил этот дисбаланс, а пока сойдет и так. И вот что еще мне бросилось в глаза, когда я посмотрел на собравшихся Истинным Взглядом. На «нашей» стороне стола все были благополучны, и даже Марксов, которые у меня совсем недавно, отпустил нервный страх ожидания катастрофы в случае болезни кого-то из близких, ведь денег на врачей и лекарства у них никогда не было. А вот на советской стороне, несмотря на максимально высокое положение в советской иерархии членов Политбюро, ощущением благополучия даже не пахнет, причем проблемы, опутывающие этих людей, носят многослойный характер.
Тут и трудности в советском народном хозяйстве, ибо косыгинская система заводит экономику в тупик. Тут и нехватка продовольствия, и дефицит промышленных товаров массового потребления, и противостояние с проклятым Западом — горящая вялотекущим мятежом Польша, Чехия, не забывшая* 1968 год, занудная, как зубная боль, война в Афганистане, постоянная напряженность на линии соприкосновения стран Варшавского Договора с НАТО. Тут и внутренние проблемы в партии, верхушка которой беременна фракцией младореформаторов, что заставляет вполне уважаемых людей пытаться маневрировать, чтобы встроиться в тренд. Им пока неизвестно, что в Основном Потоке все эти потуги были бессмысленны, ибо Горбачев должен был сожрать их всех, посеять по просторам Советского Союза семена гражданской войны, продать дяде Сэму за тридцать сребреников лагерь социализма — и все только для того, чтобы его съел еще более молодой реформатор Ельцин. А откуда-то снизу, с кухонь и пьяных посиделок, доносится глухое ворчание интеллигенции, недовольной серой советской действительностью. Время для яростного рева голодных народных масс еще впереди. Однако члены Политбюро знают, что если они не справятся с Продовольственной программой, такое время непременно придет.
Примечания авторов:
* чешские братушки не забыли нам операции «Дунай» и в двадцать первом веке, а потому являются самой ярко выраженной русофобской сволочью, козлы великопоповецкие.
Вот, наконец, торжественный обед подошел к концу, и остроухие официанточки собрали последнюю перемену посуды, оставив на столе только стаканы с живой водой. Сестренки хотели было тоже уйти, но я на правах старшего брата приказал им остаться, глаза и уши держать раскрытыми, рот закрытым, и говорить только в том случае, если их спросят. Потом я непременно поинтересуюсь у них, что они видели и слышали. Только так можно развить их еще весьма слабые способности наблюдать и делать выводы.
Когда обслуживающий персонал покинул помещение, пришло время разговаривать по существу.
— Итак, товарищи, — сказал я, — теперь, когда нужды телесные удовлетворены, пришло время поговорить о возвышенном. О том, почему я вообще оказался в вашем мире, и как вы теперь будете жить дальше.
— Имейте в виду, — катая в руке металлические шарики, сказала Кобра, — в счастливые и благополучные миры Батю не посылают. Там у вас еще немного, и все полетело бы в тартарары. Есть мнение, что уже в следующем мире нам придется разгребать обломки величайшей геополитической катастрофы.
— Батя — мой армейский позывной, — пояснил я. — Такое обращение дозволено только тем товарищам, которые загремели со мной в поход из родного мира. Возвращаясь к главной теме, должен сказать, что вы сами прекрасно знаете обо всех своих проблемах, месье Горбачев лишь усугубил их до полного краха системы. Теперь вопрос на засыпку к товарищу Громыко. Вы же знали, что продовольственная безопасность является одним из наиболее уязвимых мест советской системы в вашем исполнении, и все равно выдвинули в Генеральные секретари секретаря ЦК по сельскому хозяйству, несмотря на то, что его деятельность на прежнем посту не привела ни к каким плодотворным изменениям?
Некоторое время Громыко молчал, будто собираясь с мыслями, потом произнес:
— Товарищ Горбачев был единственным членом Политбюро, которому не исполнилось шестидесяти лет. За последние два с небольшим года мы схоронили троих Генеральных секретарей, и не хотели, чтобы это вошло в традицию.
— И все? — деланно удивился я. — И вас не насторожил тот факт, что вся деятельность’товарища' Горбачева состояла из призывов к собственным гражданам «углубить» и «улучшить», а также пышных речей для иностранцев во время зарубежных поездок.
— Нет, не насторожил, — сказал Громыко, — наверное, потому, что длинные пышные речи — отличительная примета нашей эпохи.
— Пышные речи ни о чем — это плесень на лике нашей действительности и дымовая завеса, скрывающая истинные намерения, — сказал я. — Тут все оставшиеся — люди дела, один лишь Горбачев являлся артистом разговорного жанра. Продовольственный вопрос он предполагал решать расширением продажи на внешнем рынке нефти и газа, чтобы на вырученные свободно конвертируемые доллары купить пшеницы в Канаде. А это, во-первых, не решает саму продовольственную проблему, а лишь откладывает ее на потом, во-вторых, ставит Советский Союз в уязвимое положение перед западными державами. Они могут либо обрушить цену нефти, и арабские страны пойдут на это, так как злы на вас за Афганистан, либо вовсе объявить Советскому Союзу продовольственное эмбарго.
— Но у нас, товарищ Серегин, нет иного выхода, потому что свое собственное сельское хозяйство не в состоянии обеспечить продовольствием потребности Советского Союза, — проворчал предсовмина СССР Николай Тихонов.