А вперед, черна от гнева,
Вышла с громкой речью Руя:
«Ты побрачилась с бездетным.
Служишь Плене неугодно.
Вся страна уже бесплодна.
В том супруг твой даст ответ нам!
Грех ты свой тогда замолишь,
Если в жертву дашь Медуна.
Он – красивый, чистый, юный.
Нужно нам его, его лишь!»
Завопила рада: «Мати!
Помоги отвесть беду нам
И пожалуй нас Медуном
Завтра к празднику зачатий!»
Содрогнулася Олона
И не вдруг уразумела,
Стала вся, как холм из мела,
Огляделась изумленно…
Увидала под ногами
Город милый свой, любимый,
Уж теперь не боронимый
Ни царицей, ни богами.
Тихо молвила: «О дети!
Рвите сердце мне на части!
Чтоб укрыть вас от несчастий,
Дам я лучшее на свете…»
И пошла в свои хоромы,
И шаталася, идучи.
Бог Зорива скрылся в тучи,
Бог Ратгаст готовил громы.
Хорошо вражду залить бы
Золотой водою грозной!
На беду уж было поздно —
Взволновалась вся селитьба.
Тщетно били камни градин,
Напрягались луки радуг:
Всё велик был непорядок,
Крик и гомон был громаден.
Хоть окончилася рада,
Продолжалось оживленье —
Ибо шли приготовленья
Для кровавого обряда.
Лишь на башне древней, белой,
Тихо смертью возвещенной,
Льнет к хламиде позлащенной
Плащ мужской поголубелый.
Ах, идет там расставанье!
Говор там идет грустящий,
Словно бисер шелестящий,
Словно зегзиц кукованье.
Вопрошает так Олона:
«Как могло всё это статься?
Ты – милей мне сына, братца,
Ты – мой жданный и молённый!»
А Медун ей отвечает:
«Не горюй: так, видно, надо.
Лишь разлука горче яда.
Смерть меня не удручает».
Вопрошает вновь Олона:
«Без тебя как жить я стану?
К неживому кинусь стану
И сама умру без стона».
А Медун ей отвечает:
«Не печалься: будем вместе.
Как жених, явлюсь к невесте.
У русинов каждый чает».
Вопрошает вновь Олона:
«Как же будет то возможно?
Не томи надеждой ложной!
Ты погибнешь, умерщвленный».
А Медун ей отвечает:
«Не грусти: уж я на тризне
Возвращуся к новой жизни.
В этом жрец нас поучает».
И открыл, что жил, не веря
В Плену, Реку и Ратгаста —
Проклиная втайне часто
Всех богов их, злых, как звери!
И что есть один лишь правый
Бог, подобный их Зориве,
Но добрей, мудрей, красивей,
Синеглазый, русоглавый.
Показал ей знак нагрудный, —
Перекрещенный, злаченый,
И, обнявшися с Олоной,
Замер в думчивости чудной.
Ниже – озеро Лейяла
Золотым венком свивалось,
Алой лентою вязалось, —
Их красою утешало.
Дальше горы Загадули
В пышных купах багрянели,
В желтых клубах пламенели, —
И Олону ввысь тянули.
Встала вдруг она, прямяся,
Светлым оком в небе канув:
«Будет верить в истуканов,
Что стоят на крови, мясе!
Твой же Бог золотосердный
И моим да будет богом.
Дай мне знак его залогом
Нашей брачности бессмертной!»
Встал Медун: «Тебе дарю я,
Что не дал бы иноверцу…»
И прижал ее он к сердцу,
Подарил ей крест, целуя.
Так на вышке белобревной
Всю ту ночь Медун с Олоной
Протаилися влюбленно,
Прошепталися любовно.
А пред солнечным восходом
Раздались внизу блеянья,
Восклицанья и бряцанья
С плясовым тяжелым ходом.
И сказала тут Олона:
«Собрался народ зарано,
Ибо нынче День Багряный,
Не Зеленый! Не Червленый!
Праздник плода сбереганья,
Материнского зачатья.
Ах! должна тебя отдать я…
Ах! убьет тебя закланье…»
И пошла за милым, воя
Дольних иволог несчастней,
Вся в суровеющем красне
Под косою огневою.
А внизу – в народном шуме
Жрицы кликали, кружились
И кинжалами язвились,
Полны яростных безумий.
На плечах зияли раны,
А в перстах гремели бубны.
Вслед, серебряны и крупны,
Шли священные бараны.
Их вели, как полагалось,
Дивьи маленькие дети,
Но, глядя на раны эти,
Там и сям дитя пугалось.
И влеклись, безмерно горды,
Плач их грудью утишая,
Взгляд серьгою утешая,
Матерей нарядных орды.
Впереди, страшна собою,
В исступлении пророча,
Новым ужасом мороча,
Мчалась Руя пред толпою…
И Медуна вдруг схватила,
Повлекла на холм пологий,
Где стояли кругом боги,
Облиты зарею с тыла,
Обвила она веревкой
Юных рук резные кисти,
Юный стан, луча златистей,
Повалила навзничь ловко
И над жертвою прекрасной
Занесла с улыбкой лютой
Нож, луною изогнутый,
Что мгновенно стала красной…
Всё дивейство ниц упало
И лежало оробело,
А из шеи белой, белой,
Ток сочился алый, алый…
Из-за серых, бурых взгорий
Уж спешил стрелец небесный,
Но кружил во мгле окрестной
Женский клекот: «Горе! Горе!»
И толпа вдруг увидала,
Содрогаясь, отбегая,
Что Олона Золотая
Вдруг серебряною стала.
Застонал тут, каясь, Згара:
«Что мне в том, что он погублен?
Он Олоной не разлюблен…
Охлажденье – злей нет кары!»
Взвыл, отчаиваясь, Уго:
«Что мне в том, что стал он тленен?
Для нее он неизменен…
Ревность – хуже нет недуга!»
Но, грозясь, хихикнул Славий:
«Уж теперь не будут вместе.
Нет утехи слаще мести!»
И кружился пса вертлявей.
А меж тем с пустого жрища
Труп Медуна тихо взяли
И на снежном покрывале
Уносили в городище.
Выси все поголубели,
Веси розовыми стали,
Травы ж никли, повядали,
Птицы вились, но не пели.
И заплакал сам Зорива
Разливной росой соленой
Над серебряной Олоной,
Над Олоной несчастливой.
Кто прожить желает мудро,
Пусть во всем благое видит!
Облак тает – солнце выйдет,
Звезды гаснут – встанет утро!
Сгиб Медун-Стрелец Прекрасный,
Вот лежит он нем, недвижен,
Но с Олоной больше сближен
Силой вечности всевластной.
Дни идут – он спит глубоко,
К ней на ложе вознесенный,
А она, и в ночь бессонна,
Не спускает с друга ока.
При вторых и третьих певнях
Всё Олона над Медуном,
С ликом белым, вечно-юным,
В серебристых косах древних.
Обняла его, прильнула:
«Приходи за мной, о милый!»
И пугливы, и унылы,
Ей внимают Йинка с Улой.
Сжег закат костер четвертый,
День лежит Медун уж пятый
Средь малиновой палаты,
Молодой, прекрасный, мертвый.
И явились с нежным пеньем
Все дивейские невесты
Проводить его до места,
Что избралось погребеньем.
В вечер лунный и туманный,
Шли они с ветвями ивы
Вширь, где все почили дивы,
Вдаль, где круглые курганы.
А придя на возвышенье,
Над костром неопаленным
Положили прах с поклоном,
Лук его и украшенье.
Привели коня Медуна
В вороненой лучшей сбруе,
И столпились возле Руи,
Белизной омыты лунной.
Тут, пройдя по дымным росам,
Кто-то с девами встал рядом.
Жрица ж, верная обрядам,
Обратилась к ним с вопросом:
«Нет ли здесь Медуну милой,
Что желала б несмущенно
Заодно с ним быть сожженной,
Под одной с ним лечь могилой?»
«Есть», – ответил голос чистый,
И блаженный, и печальный,
Как струя, был он хрустальный,
Как струна, был серебристый.
И прекрасна, непреклонна,
Из толпы немой и тесной,
Надевая вьюн невестный,
Вышла вдруг сама Олона.
Весь народ от страха прянул,
Весь народ от горя охнул,
Словно город дивий дрогнул,
Дивий род под землю канул.
Завопили: «Мать родная!
Ты почто нас оставляешь?
На кого нас покидаешь,
Золотая! Золотая!»
Громко крикнула: «О други!
Я служила вам довольно.
Дайте ж мне вздохнуть уж вольно…
Отдохну я при супруге.
Ты прости, народ мой женский,
Дорогой народ дивейский!
Береги свой строй житейский!
Покори весь мир вселенский!»
Трижды в ноги поклонилась
Да четырежды лишь в пояс,
Не боясь, не беспокоясь,
Бить огонь распорядилась.
И заискрилось огниво,
И кострище запылало,
Голубо, желто и ало,
Как павлин большой, красиво!
К птице жгучей, яркокрылой,
Уж приблизилась Олона,
Но вскричала просветленно:
«Ты пришел за мной, о милый!
Радость! Мы – не иноверцы.
Мы вовеки вместе будем!..»
Провела рукой по грудям,
Ухватилася за сердце,
Гибко на землю склонилась
И с улыбкою скончалась.
Тут во всех вонзилась жалость,
И объяла всех унылость.
Это стон, степная выпь ли?
Это рев, лесные ль вепри?
Нет, то – люди с эхом дебрей
Так рыдали, словно гибли!
И отчизну Згара кинул —
За грядой он скрылся горной.
Утопился Уго черный —
Он в родной Лейяле сгинул.
Посчитался с Руей Славий —
Кто из них всему виною?
Кончил с ней он головнею,
С ним она – резцом в оправе.
И смутилась думой Юлис,
Пала духом Волотая,
Но крепились, наблюдая,
Чтобы толпы не рехнулись.
Трупы рядом положили,
Довершили их сожженье,
И возникло возвышенье
Золотисто-серой пыли
С узким глиняным сосудом
На вершине округленной,
На котором вьюн Олоны
Уцелел каким-то чудом.
А потом великим пиром
На насыпанной могиле
Память тех, что в ней почили,
Всем дивейским чтили миром.
Дивки, ночи старше, пили