Я смотрю, как она стекает, собирая по пути кусочки бледного лишайника, наполняя влагой маленький клочок мха и попадая в расщелину у кромки воды. Мох набухает от жидкости и раскрывает свои листики под лучами солнца. Тогда и только тогда отец наливает кофе себе и маме, которая стоит у плиты и печет блины. Так начинается каждое утро в северных лесах – со слов, которые предшествуют всему остальному.
Уверена, что ни одна другая семья, которую я знала, не начинает свой день подобным образом. Однако я никогда не спрашивала о значении этих слов, и отец никогда ничего мне не объяснял. Они просто были частью нашей жизни у озер. Но их ритм заставлял меня чувствовать себя там как дома, а эта церемония очерчивала круг вокруг нашей семьи. Этим мы как бы заявляли: «Мы здесь». И мне казалось, что земля нас слышит и шепчет: «О, вот те, кто знает, как нужно благодарить».
Тахавус – это алгонкинское название горы Марси, самой высокой вершины гряды Адирондак. Гора Марси получила свое название в честь губернатора, который никогда не бывал на этих диких склонах. Тахавус – «разделитель облаков», в этом названии сокрыта его сущность. У народа потаватоми в ходу имена гражданские и имена истинные. Так вот – истинные имена используются только близкими людьми и в ритуалах. Мой отец был на вершине Тахавуса много раз и знал ее достаточно хорошо, чтобы называть истинным именем, делясь сокровенным знанием об этом месте и людях, которые были здесь раньше. Ведь когда мы называем какое-то место по имени, оно превращается из дикого в обжитое. Я воображала себе, что наше любимое место тоже знало мое настоящее имя, даже когда я сама его не знала.
Иногда отец называл имена богов озера Форкед, Южного пруда или притока Бренди Брук – везде, где мы ставили палатки на ночь. Тогда я узнала, что каждое место одушевленное; оно было домом для других задолго до того, как мы пришли, и останется им после того, как мы уйдем. Называя эти имена и поднося свое приношение, первые глотки свежесваренного кофе, отец незаметно учил нас уважению к иным созданиям и тому, как выразить нашу благодарность за каждое летнее утро.
Я знала, что в давние времена наш народ возносил свою благодарность в утренних песнопениях, молитвах и подношениях священного табака. Но у нашей семьи не было священного табака, и мы не знали песен: их отняли у моего деда на пороге школы-интерната. Но история движется по кругу, и вот мы, следующее поколение, снова здесь, мы вернулись на озера наших предков, заполненные гагарами, и снова возвращаемся к каноэ.
Моя мать соблюдала свой, более прагматичный ритуал: оказывая почтение, она трансформировала намерения в действие. Прежде чем отплыть с любого места нашей стоянки, она заставляла нас, детей, привести его в порядок. Ни одна сгоревшая спичка, ни один клочок бумаги не ускользал от ее внимания. «Оставляйте место своего пребывания в лучшем состоянии, чем оно было до вас», – наставляла она. Так мы и делали. А еще мы должны были оставлять дрова с трутом и растопкой для тех, кто захочет развести здесь огонь после нас, тщательно укрыв все от дождя под листом березовой коры. Мне нравилось представлять себе радость этих людей, тех, кто приплывет сюда на лодке в сумерках и найдет готовую для розжига стопку дров, чтобы разогреть свой ужин. Этот мамин ритуал связывал нас с ними.
Приношение совершалось только под открытым небом, но никогда в городе, где мы жили. По воскресеньям, когда другие дети ходили в церковь, мои родители вели нас на прогулку вдоль реки посмотреть на цапель и ондатр, в лес за весенними цветами или на пикник. И всегда произносились те особые слова. Отправляясь на зимний пикник, мы все утро шли на снегоступах, а потом разводили костер в центре вытоптанного нами круга. На этот раз котелок был полон булькающего томатного супа, и первая его порция предназначалась для снега. «Для богов Тахавуса» – лишь после этой фразы мы обхватывали дымящиеся чашки с супом своими руками в варежках.
Но все же со временем, когда я стала подростком, обряд приношения начал раздражать меня и навевать грусть. Круг, который подарил мне ощущение причастности, неожиданно стал рождать противоречивые чувства. Я вдруг услышала в этих словах, что мы чужие, потому что говорим на языке изгнанников. Это был архаичный обряд. Где-то жили люди, знавшие, как проводить его правильно, они говорили на утраченном языке и произносили истинные имена, включая мое собственное.
Тем не менее каждое утро я наблюдала за тем, как кофе исчезает в рыхлом коричневом черноземе, словно возвращаясь к своим истокам. Как струя кофе, льющаяся по камням, раскрывала листочки мха, так этот ритуал возвращал мне покой, открывал мое сердце и душу навстречу тому, что я знала, но забыла. Произнесенные слова и кофе призывали нас помнить о том, что эти леса и озера – дар. Ритуалы большие и маленькие обладают силой концентрировать внимание на том, как жить в этом мире осознанно, пробудившись ото сна. Видимое стало невидимым, слившись с землей. Быть может, ритуал был архаичным, но даже в своем замешательстве я осознавала, что земля пьет эту жидкость, как будто так и надо. Земля знает, кто ты, даже когда ты сам себя потерял.
История народа движется вперед, как каноэ, захваченное течением реки, прибивая нас все ближе и ближе к тому месту, с которого мы начали свой путь. Когда я выросла, моя семья вновь обрела утраченные племенные связи, наши исторические корни. Мы нашли людей, которые знали наши истинные имена. И когда я в Оклахоме впервые узнала, как возносятся слова благодарности на все четыре стороны света на восходе – приношение священного табака на древнем языке, – я вновь услышала голос моего отца. Язык был другим, но чувства те же.
Наш семейный ритуал проходил обособленно, но он подпитывался той же связью с землей, основанной на уважении и благодарности. Теперь круг, очерченный вокруг нас, стал больше, охватывая целый народ, которому мы снова принадлежим. Но все равно вместе с приношением мы так же произносим: «Мы здесь». И в конце я в очередной раз слышу, как земля тихо бормочет про себя: «О, вот те, кто знает, как нужно благодарить». Сегодня мой отец может произнести свою молитву на родном языке. Но первой была фраза: «Для богов Тахавуса», произнесенная так, что я всегда буду ее слышать.
Присутствуя при настоящих древних ритуалах, я поняла, что наше приношение кофе было не устаревшим обычаем, просто это было нашим собственным обрядом.
Во многом тому, кто я есть и чем занимаюсь, я обязана тому приношению моего отца у озера. И каждый мой день начинается со слов благодарности начинающемуся дню, напоминающих ту самую фразу: «Для богов Тахавуса». Моя деятельность эколога, писателя, матери и связующего звена между научным и традиционным способами познания, каким я являюсь, произрастает из силы этих слов. Они напоминают мне о том, кто мы такие, о наших дарах и нашей ответственности за эти дары. Ритуал – это способ единения с семьей, своим народом, с родной землей.
Наконец-то я поняла смысл приношения богам Тахавуса. Для меня это единственная вещь, которая не была забыта и которая не могла кануть в Лету: знание того, что мы принадлежим этой земле, что мы люди, которые знают, как благодарить. Это знание поднялось из самых глубин кровной памяти, знание, которое земля, озера и духи хранили для нас. Годы спустя, уже имея свой ответ на этот вопрос, я спросила отца: «Как возник этот ритуал? Ты узнал о нем от своего отца, а он – от своего? Неужели он идет еще с тех времен, когда наш народ плавал на каноэ?»
Отец надолго задумался, а потом ответил: «Нет, не думаю. Просто это то, что мы делали. И это казалось нам правильным». Вот и все.
Однако через несколько недель, когда мы снова заговорили, отец сказал: «Я думал о кофе и о том, как мы начали отдавать его земле. Ты знаешь, что это был сваренный кофе. Там нет фильтра, и если он сильно кипит, то гуща пенится и застревает в носике кофейника. Так что первой чашкой, которую ты наливаешь, ты пробиваешь эту пробку, и этот кофе уже испорчен. Думаю, что поначалу мы делали это, чтобы прочистить носик». Это было все равно как узнать, что вода так и не превратилась в вино: все слова о благодарности, вся эта история о памяти народа сводились на нет – просто к способу слить кофейную гущу?
«Но, знаешь, – добавил он, – так было не всегда. Началось все именно с этого, но потом превратилось во что-то иное. Это стало своего рода проявлением уважения, способом выразить свою благодарность. Одним прекрасным летним утром, я надеюсь, и ты испытаешь от этого радость».
В этом, я думаю, и заключена сила ритуала: она объединяет обыденное и священное. Вода превращается в вино, а кофе – в молитву. Материальное и духовное сливаются воедино, как смешивается кофейная гуща с черноземом, как поднимается и соединяется с утренним туманом пар, идущий от чашки кофе.
Что еще ты можешь предложить земле, у которой есть все? Что еще ты можешь дать ей от себя лично? Семейный ритуал – это то, что помогает обрести свой дом.
Астры и золотарник
Девочка на фотографии держит дощечку со своим написанным мелом именем и словами: «Класс 75-го года». У этой девочки смуглое лицо, длинные темные волосы и очень черные проницательные глаза, которые неотрывно смотрят на тебя. Я помню тот день. На мне была новая клетчатая рубашка, подаренная родителями, – наряд, который я считала традиционным для егерей. Когда спустя годы я смотрела на этот снимок, для меня он был загадкой. Я ведь помню, как ликовала, когда поступила в колледж, но на лице девочки на фото нет ни малейшего намека на радость.
Я заранее подготовила все ответы для собеседования. Я хотела произвести хорошее впечатление. Тогда в лесничестве почти не было женщин, и уж точно ни одна из них не была похожа на меня. Преподаватель, проводивший собеседование, взглянул на меня поверх очков и спросил: «Итак, почему вы выбрали профильным предметом ботанику?» Его карандаш замер над листком с моей анкетой.
Что я могла ему ответить? Как я могла объяснить ему, что я родилась ботаником, что в коробках из-под обуви под кроватью я храню семена и засушенные листья, что я всегда остановлю свой велосипед, если замечу неизвестный мне вид, что все мои мечты связаны с растениями и что они просто выбрали меня? И я сказала ему правду. Я гордилась своим хорошо продуманным ответом, его изысканностью, хотя подобная уловка первокурсницы была очевидна и заключалась в стремлении показать, что я уже знала названия некоторых растений и ареал их обитания, глубоко понимала их природу и была явно хорошо подготовлена к учебе в колледже.