раненых в бою, льет на их раны бальзам, а когда вылечит, снова посылает в бой на погибель… И плачет над могилами своих любимых… Однажды я сражался за нее, за эту божественную деву. Я был еще молод, ребенок, но и теперь… Ах, разве кому-нибудь жаль пролить за нее кровь?.. С того времени она постоянно навещает меня, приходит ко мне во сне и наяву и ночью и днем; садится возле меня, мы мило разговариваем, она спрашивает: каково мне… Я отвечу ей, она опечалится, грустно кивнет головой и уйдет. Мои друзья знают об этой моей любви и даже завидуют, что я люблю лучшую из лучших и она меня тоже любит… Многие же надо мной смеются из-за этой моей страсти, ненавидят меня… А я, сударыня, просто люблю, люблю всем сердцем, всей душой, люблю мою чудесную деву — мой мир, мою вселенную!
Может быть, сударыня, вы хотите узнать имя и откуда родом моя обожаемая возлюбленная? Я не буду скрывать от вас ее имени. Да и не смогу. Давно умер тот, кто ладонью своей хотел закрыть от людей солнце, а моя возлюбленная сияет как солнце; да, это чудная, божественно-прекрасная сестра солнца, властительница земного шара, а дивное имя ее
Вы говорите, что такого имени нет в святцах. Нет, а надо бы, чтобы всякий день был связан с ее именем!.. Почему, например, каждое первое января день святого Василия? Почему бы не быть так: день первый — Святая Свобода, причем красными буквами; день второй — Святая Свобода Собраний; день третий — Святая Свобода Печати; день четвертый — Святая Свобода Союзов; день пятый — Святой Честный Парламент и так далее.
Ну, ну, господин дьякон! Не пугайтесь! Я своих святых не собираюсь непременно заносить в святцы. Это дело Иеремии-пророка, а господина законоучителя мы умолим не вырывать мне за кощунство язык… Правда, я немного забежал вперед, но кто бы удержался?.. Я прощаюсь со старой кокеткой, с одряхлевшей цензурой…
Ниспошли ей вечный мир, о боже,
ибо есть на свете и вампиры.
Теперь, сударыня, вы знаете мою тайну… Вот так!
Римскому императору Нерону при жизни никто не смел сказать, что он тиран, а после его смерти история узнала о всех его преступлениях. Жаль, в его время не было «Сербского народа», «Видовдана» и их сотоварищей, а то передовицы их восхваляли бы достоинства Нерона.
Теперь, сударыня, спите спокойно, мое письмо больше не будет вас тревожить… Да и какое мне дело до мертвых? Я и сегодня бы на вас не замахнулся, если бы мне не почудилось, что вдруг вместо вас похоронили только вашу тень, а вы нарядились в другие одежды и ждете минуты, чтобы снова появиться перед нами — с замком в одной руке, с пустым и ненасытным кошельком — в другой.
Перевод И. Арбузовой.
Кусочек швейцарского сыра{11}
Расчудесная вещь — швейцарский сыр! Я издавна с удовольствием его ем, а с еще большим — запиваю нашим неготинским вином. Да, подумайте только, швейцарский сыр и неготинское — Вильгельм Телль и гайдук Велько!..{12} Есть ли в мире лучшая гармония?.. Найдутся ли в истории более схожие характеры, чем эти два героя?..
Будь они и сейчас живы, газета «Видовдан» назвала бы их обоих «красными»{13}. Но они погибли с честью и славой, геройски! И не довелось им увидеть отвратительного фарса наших дней, можно сказать, последних дней, ибо, когда подумаешь о нынешних людях, невольно приходит мысль о последнем дне, «что наступит неизбежно»…
Итак, я и мой друг, оба «омладинцы»{14}, произведя инвентаризацию нашего движимого и недвижимого имущества, убедились, что обладаем денежной суммой, достаточной, чтобы людям в нашем положении можно было забыть на один вечер о бедах и лишениях обыденной жизни. Я предложил, естественно, поужинать швейцарским сыром.
По дороге мы встретили одного школяра — он был самым рослым среди своих одноклассников. На голове у него была черная фуражка, какие в сербских провинциях носят пожилые чиновники; пальто — длинное, без пуговиц, какого-то неопределенного цвета, который, пожалуй, условно можно было бы назвать серым. Когда-то парень был в услужении у одного мелкого чиновника, и тот по случаю собственных именин подарил ему весь комплект своей изношенной одежды, а купив себе штиблеты, пожертвовал преданному мальчишке и старые туфли, кожаный верх которых позеленел от плесени, а подметки совсем отваливались.
Школяр побежал за сыром, а мы тем временем уселись за маленький столик в самом темном углу «Пестрой кофейни». По правде сказать, я не знаю, почему эта кофейня называется «Пестрой». Может, причина тому — пестрые стены или пестрая публика? Знаю только, что редко в каком из сербских провинциальных городишек не встретишь «Пестрой кофейни» и в каждой из них пеструю клиентуру… Вот, взгляните сами: за стойкой сидят два возчика и немец-точильщик; первые двое, опершись на костлявые руки, прямо-таки на парламентский манер, выслушивают речи друг друга.
— Эх, братец мой, ты еще не знаешь толка в лошадях. Эти мои нынешние — настоящие клячи. Мне их один валах контрабандой доставил из Баната, ленивые — до черта! А вот лошади из Бачки, те — огонь! Жаром пышат! И недорогие, почти даром, ей-богу, совсем даром! Только, понимаешь, тут смелость нужна… Знаешь ведь, как оно бывает…
Так они разговаривают, а точильщик — пьяный, весь перекорежился и запел:
Эс гинген ден ди драй юден-ден-ден-ден[5].
Немного погодя, совсем разомлев, он швырнул с силой свой цилиндр оземь — известно, что все культуртрегеры носят цилиндры, а когда хотел его поднять и снова надеть на свою цивилизованную голову, пошатнулся раз, другой и как раненый рыцарь грохнулся на пол, совсем по-рыцарски воскликнув:
— Эс лебе дас Дойчен фатерлянд![6]
Должно быть, это был пруссак, и ему примерещилось, что где-то на баррикадах в него угодила республиканская пуля; и вправду, казалось, будто он умирает.
— Ди лейте зинд… ди… ди…[7] — И захрапел наш бедняга культуртрегер.
Так выглядит кофейня у входа, а в глубине — о, тут совсем другая публика: пять-шесть пенсионеров, семь-восемь торговцев и те, что не продают ни шелк, ни сталь, а тихо-мирно дают деньги взаймы… О, воистину милосердные, добрые люди!.. Они ничего не делают — курят, едят, пьют и получают проценты… Так им ниспослано богом, а власти их не трогают, ибо люди они почтенные, у них есть деньги, а деньги — убедительное доказательство наивысшей порядочности человеческой личности. Взгляните, к примеру, на этого толстяка, что ходит обычно в серой епанче и с воротником цвета печенки, трубка у него, как у знатного турка, из янтаря — когда-то, видите ли, он был чиновником. За его спиной поговаривают, будто он одно время воровал, а в глаза все восхищаются его добротой и порядочностью… Таков мир, таковы люди! Больше того, сам господин бывший высокий сановник в светло-желтом пальто с алым кантом на шапке и панталонах каждый третий день обедает у него и не только ему в глаза, но и всем вокруг без устали твердит, что его побратим наидостойнейший человек на свете. Много раз он с энтузиазмом разглагольствовал о своем товарище и побратиме:
— Знаете, люди добрые! Хотите верьте, хотите нет, — этими словами начинал он каждый свой рассказ, как, например, газета «Видовдан» начинает свои передовицы — сперва схема, содержание, семейные дела его высочества, затем держава как таковая: ведь в организме державы всегда есть больной сустав — тот ее член, что осмелился проявить недовольство нашим «статус-кво»; итак: — Знаете, люди добрые, что касается моего побратима, хотите верьте, хотите нет — но это такое бескорыстное сердце, исключительная душа, редкая честность! Хотите верьте, хотите нет, но он не пропускает ни одного православного праздника, ходит в церковь, почитает духовенство. Как-то накануне свадьбы фрайлы Юци мне рассказывала достопочтенная протоиерейша, что побратим мой бросил на поднос две полновесные монеты по двадцать крейцеров каждая, а когда в канун николина дня господин протоиерей святил воду, побратим поцеловал ему руку… Хотите верьте, хотите нет, но он в самом деле хороший человек! А как его все почитают! Боже мой! Из-за него и наши, и турецкие аристократы готовы передраться. Вот, например, был тут проездом Кабул-эфенди, так сразу бросился его разыскивать, отобедал у него и подарил ему четки. А знаете какие? Из чистейшего янтаря! Был побратим и на венгерской войне{15} — с тех пор он, бедняга, и страдает ожирением. Знаете, жители Бачки и Баната ссорились, оспаривая его друг у друга, угощали одними тортами и паштетами — тут перекусит, там закусит, вот и вернулся мой побратим тучным, как… как вршацкий епископ… Аппетит у него и сейчас, слава богу, отменный; начнет есть, кажется, готов волка живьем слопать… Хотите верьте, хотите нет, но побратим мой человек замечательный!
А знаете, как они побратались? Это тоже удивительная история. Один из них сторонник Вучича, другой — Обреновича! «Враги до гроба»{16}, а лгут все время и себе, и другим, лгут тем, кому обязаны говорить правду, лгут напропалую! Это их жизненный принцип: лгать и жить. Руководствуясь именно этим принципом, они и побратались. Им чуждо изречение: «Живешь, чтобы работать, ешь, чтобы жить»; у них совсем другая философия: «Живешь, чтобы есть, лжешь, чтобы было что есть»… Я и мое окружение не смеем ничего сказать вслух — они не должны слышать ни единого моего слова, даже звука, намека — если услышат, беда! Ужас! Сразу начнутся толки: это против князя, это против властей и т. д., особенно тот самый в светло-желтом пальто, умеющий с виртуозной легкостью передернуть карты, помнящий точно, что в 1831 году в сочельник съел на ужин покойный князь Милош