— Матушка! — крикнул он. — Что с тобой?
— Тише, тише, Раст, не кричи! Без тебя у нас в доме случились престранные вещи. Присядь-ка здесь на ступеньку, я тебе расскажу.
И мать вкратце рассказала ему о неожиданном появлении приезжих и о внезапной болезни молодой женщины.
— Они, значит, у нас там спят? — проговорил Эдраст, указывая толстым пальцем на дверь, ведущую в комнаты. — Славное дело, нечего сказать! Навязала себе на плечи больную, да еще с ребенком!
— Что же мне было делать? — возразила мадам Жозен. — Не вытолкать же на улицу умирающую женщину, да еще ночью!
— Да какова же она из себя-то? Может, нищая-побирушка? Есть ли с нею багаж? Видела ли ты у нее деньги? — с любопытством расспрашивал сын.
— О, Раст, Раст! Не обыскивала же я ее корзины! Она и девочка прилично одеты, на матери дорогие часы с цепочкой, а когда я осмотрела мешок, то обнаружила там много серебряных вещей.
— Какое счастье! — радостно воскликнул Эдраст. — Так она, значит, богачка и завтра, когда будет уезжать, отвалит тебе пятерку долларов?
— Не думаю, чтобы она была в состоянии завтра выехать; она долго пролежит у нас. Если ей не станет лучше завтра утром, так поезжай на ту сторону и привези доктора Дебро.
— Это зачем? Ты не можешь держать больную у себя в доме, ты должна отправить ее в больницу. Ведь ты даже имени ее не знаешь, не знаешь, откуда она приехала и куда едет. Ну а если она умрет на твоих руках, что ты тогда скажешь?
— Если я буду ее лечить и она умрет, вина будет не моя, — сказала мадам Жозен. — Тогда я буду иметь право за свои хлопоты и труды воспользоваться ее имуществом.
— Да хватит ли имущества-то, чтобы расплатиться с тобою? — спросил сын и при этом тихо засвистал. — Эх, маменька, тонкая ты у меня штука! Вижу тебя насквозь!
— Не понимаю, что ты под этим подразумеваешь? — воскликнула с искренним негодованием мадам Жозен. — Очень понятно: если я ухаживаю за больной, уступаю ей мою кровать, то я вправе ожидать, что мне за это заплатят. Отправить же ее в больницу — у меня не хватает духу. Имени ее я не знаю, фамилии тех знакомых, у которых она хотела остановиться, мне неизвестны, — что же мне остается делать?
— Делай то, что ты задумала, маменька… Да, жаль, очень жаль молодую женщину! — заключил он, посмеиваясь.
Мать ничего не ответила на слова сына и несколько минут сидела в раздумье.
— А не принес ли ты немного денег? — спросила она вдруг, обращаясь к Эдрасту. — Ужинать мне нечего, а я собираюсь всю ночь просидеть у постели больной. Не сбегаешь ли ты в лавку купить мне хлеба и сыра?
— Ты спрашиваешь, есть ли у меня деньги? Погляди! — Повеса вытащил из кармана пригоршню серебра. — Вот что я принес!
Через час Жозен с сыном сидели уже в кухне, ужиная и дружески болтая, а больная и девочка крепко спали в это время в отведенной им комнате.
ГЛАВА ЗПоследние дни в Грэтне
вступило утро. Больная оставалась все в прежнем тяжелом забытьи. Опасность была очевидна. Мадам Жозен решила отправить Эдраста за реку, чтобы скорее привезти доктора Дебро.
Но до этого мать и сын забрались в кухню, притащили туда дорожный мешок приезжих и принялись рыться там, чтобы посмотреть, что в нем уложено. Белье, разные принадлежности туалета, квитанции на получение багажа, пассажирские билеты — все это оказалось налицо, но ни писем, ни записок, ни карточек, ни счетов, ничего подобного не было, и только монограммы «J. С.», которыми были помечены белье и серебряные принадлежности туалета, свидетельствовали, что все уложенные в мешки вещи принадлежат одному и тому же лицу.
— Не лучше ли мне захватить с собою теперь же багажные квитанции? — сказал Эдраст, вставая и пряча в карман жилета свернутые бумажки. — Если больная очнется, ты можешь ей сказать, что им понадобятся платья и что мы нашли необходимым вытребовать сундуки. Так, что ли, обстоит дело? — спрашивал сын у матери, многозначительно улыбаясь.
Мадам Жозен, ничего не отвечая, с озабоченным видом заперла опять мешок и начала торопить сына:
— Скореє, скореє привези доктора! Я так боюсь за бедную женщину. Того и гляди, девочка проснется и расплачется, увидя, что мать все в том же положении.
Эдраст проворно оделся и побежал к перевозу.
Через полтора часа он возвратился в сопровождении доктора Дебро.
Доктор, осмотрев больную, уверил, что опасности нет.
— У этой женщины сильная лихорадка, — прошамкал старичок, — надо серьезно ею заняться. Лежать долго она не будет. Кризис должен скоро наступить. Я сделаю все, что возможно, для ее спасения.
Он прописал лекарство и, преподавая нужные наставления относительно ухода за пациенткой, все время гладил золотистые волосы малютки Джэн, которая, проснувшись, не сводила глаз с матери.
Вскоре после ухода доктора к крыльцу подъехала телега с двумя сундуками, и Эдраст при помощи рабочих втащил этот тяжелый багаж во вторую комнату рядом со спальней.
Телега с рабочими уехала, зеленая дверь захлопнулась и как будто поглотила последние следы бедной матери и ее ребенка, точно исчезнувших для всего мира.
Доктор Дебро продолжал свои визиты и каждый раз уезжал с более и более встревоженным лицом. Он убедился, что положение больной безнадежно. У него сердце болело за малютку дочь.
Бледная, молчаливая девочка по целым дням сидела на кровати подле матери с выражением тяжелого горя на лице.
Жозен как-то заметила девочке, что матери необходимо полное спокойствие. Трогательно было видеть, как малютка себя во всем сдерживала, — по целым часам она сидела, почти не двигаясь, не выпуская руки матери из своей.
Нельзя было упрекнуть мадам Жозен в недостатке заботливости о своих постояльцах. Она с неутомимым усердием ухаживала за больной и за ее малюткой дочерью и мысленно восхищалась своим самоотвержением.
— Ну кто, кроме меня, способен так лелеять больную, так баловать ее ребенка? Я считаю их своими, — твердила она сыну. — Беспомощные, безродные, они только во мне одной и нашли опору. Они положительно мои, мои!
И, тешась этим самообольщением, мадам Жозен хотела непременно себя уверить, что она действует без всякой корыстной цели.
Дней двенадцать спустя после приезда молодой матери с ребенком по узкой улице Грэтны, по дороге к перевозу двигалась скромная погребальная процессия. Встречные сторонились и внимательно оглядывали Эдраста Жозена, одетого с иголочки и сидевшего с доктором Дебро в открытой коляске, единственном экипаже, следовавшем за гробом.
— Это какая-то иностранка, родственница мадам Жозен, — говорили в толпе, — она приехала недавно из Техаса с маленькой дочкой, а вчера умерла. Вчера же ночью, говорят, и девочка свалилась и лежит без памяти. Вот отчего не видно мадам Жозен. К ним в дом страшно зайти. Старик доктор говорит, что такого рода горячка заразительна.
Когда Эдраст вернулся с похорон, он нашел свою мать сидящей в качалке подле кровати, где в полном беспамятстве лежала «леди Джэн». Волнистые волосы ее рассыпались по подушке. Синие круги под глазами и яркий горячечный румянец на щеках служили верным признаком, что ребенок заразился тифом от матери.
Мадам Жозен, разряженная в самое лучшее черное платье, не осушала глаз все утро. При появлении сына в дверях спальни она бросилась к нему и разрыдалась:
— О, милый друг мой, мы погибли! Какие мы несчастные! Как мы наказаны за доброе дело! Беру к себе в дом совсем незнакомую больную, ухаживаю за нею, как за родной, хороню в своем фамильном склепе — и вдруг заболевает девочка! Доктор Дебро говорит, что это повальная горячка, что мы оба с тобой заразимся и умрем!
Вот что значит делать добро!
— Пустяки, маменька! Зачем видеть все в черном цвете! Старик Дебро, вероятно, напутал. Может, горячка совсем и не заразительна. Лучше более никого к себе не принимать; да к нам, впрочем, из страха никто и не придет. Я на время переселюсь в город, а к тебе горячка не пристанет. Пройдет несколько дней — увидим, выздоровеет девочка или умрет, и тогда мы отсюда переедем и устроимся где-нибудь в другом месте…
— Хорошо, мой друг! — сказала, отирая слезы, Жозен, успокоенная словами сына. — Никто не имеет права сказать, что я не исполнила своего долга относительно покойной. Буду теперь ухаживать, сколько сил хватит, за девочкой. Тяжело, конечно, в такую жаркую погоду сидеть взаперти, но я отчасти рада, что малютка без сознания. Сердце разрывалось у меня, когда я наблюдала, как она убивалась по матери…
ГЛАВА 4Горбунья Пепси
се на улице «Добрых детей» в Новом Орлеане знали Пепси и ее мать. Пепси была убогой от рождения, а мать ее, Маделон или «Вкусная миндалинка», как ее прозвали дети, считалась личностью очень почтённой среди соседей. Мать и дочь жили в небольшом домике, стоявшем на углу улицы, между аптекой и табачной лавкой. Дверь, окрашенная в зеленый цвет, вела на улицу; на улицу же выходило единственное окно, огражденное красивой чугунной решеткой. Окно было такое широкое, что с улицы взрослому человеку можно было очень хорошо рассмотреть внутренность комнаты. Большая деревянная кровать на высоких ножках, с красным балдахином и кружевными накидками на подушках, занимала целый угол. Против постели красовался небольшой камин, убранный цветами из розовой бумаги. На каминной доске стояли часы, две вазы с бумажными цветами, голубой кувшинчик и гипсовый попугай.
За главной комнатой, или спальней, находились небольшая кухня и дворик, окруженный забором, где Маделон приготовляла свои пралины (жареный миндаль) и сладкие пирожки и где подросток-негритянка, «Маленькая мышка», все утро мыла, жарила, варила и скребла, а в случае надобности прислуживала мисс Пепси, когда мать уходила из дому. Маделон торговала разными сладостями. Близ здания Французской оперы, на улице Бурбонов, у нее была небольшая палатка, где на прилавке соблазнительно раскладывались жареный миндаль, особого сорта рисовые пирожки и орехи в сахаре.