Неуместно топтавшийся на месте Север сделал еще несколько кадров, развернулся и, уткнувшись в телефон, побрел обратно. Вдвоем они выглядели лучше. По пути он обработал выбранный снимок фильтрами в VSCO и сразу выложил его в «Инстаграм». Красавица и раненое чудовище на фоне своего полуразрушенного, но не взятого замка…
Чуть дальше Блиновского пассажа, если идти в сторону площади Народного Единства, среди множества столовых и баров – а Рождественская была словно создана для того, чтобы здесь бухать, – скрывался еще один бар, «для своих». Попасть туда можно было только по приглашению кого-то из завсегдатаев: ни вывески, ни рекламы, вход через ресторан грузинской кухни, секретная дверь со звонком, лестница и, наконец, комнатушка, больше напоминавшая чулан – возможно, бывшая прислужницкая тех самых купцов, что владели особняком до революции. Специально приглашенный из Германии дизайнер превратил ее в пространство, напоминавшее палату для умалишенных: те же мягкие стены, железные койки и тумбы вместо привычной мебели, пластиковые шторки, которыми можно было отгородиться, чтоб никто не видел слез, оброненных в коктейль. Замазанные белой краской стекла не пропускали свет – его вообще было маловато. Вечная ночь, тусклые лампы в металлических плафонах и царство депрессии. Называлось все это «Яд Ракедров», и именно здесь работала барменом Вика. Владел небольшой персональной психбольницей щуплый мальчик по имени Мага с выбритыми висками и хвостом на макушке. Вещи от молодых российских дизайнеров и белоснежный Tesla Performance – где он только его заряжал в этом городе? Разве что в другом. Кажется, Вика говорила, что ее босс учился в МГИМО…
Денег не было, поэтому Север решил зайти. Бар еще не работал, но на дребезжание звонка из-за двери высунулся долговязый Константин – администратор, который торчал здесь почти всегда. Блик лампы сыграл на узких стеклышках его очков, на мгновение превратив их в непрозрачные.
– Вики нет, – сообщил он хмуро.
– Я знаю. А чего-нибудь получше?
Константин посторонился, впуская гостя, и запер за ним дверь. Сверху приглушенно долбило что-то по традиции безысходное.
– Новое? – поинтересовался Север. Константин терпеливо ждал, пока он поднимется. Железные светильники, прикрученные к стене, почти не разгоняли темноту, а ступени были настолько продавленными и узкими, что скатиться по ним не составляло труда.
– «Barbie Trip To Hell», – с безупречным произношением сказал администратор.
Когда оба оказались в «палате», Константин изобразил в воздухе скупой жест одним указательным пальцем, и громкость звука плавно увеличилась. Музыка отправляла прямиком на дно. Север с размаху бросился на койку и замер со сложенными на груди руками. Пружинная сетка мягко покачивала его вверх и вниз.
– Что будешь?
В своем отглаженном медицинском халате поверх рубашки, с прямым носом и твердыми скулами Константин отчаянно напоминал перспективного гарвардского аспиранта.
– Ну такое, – задумался Север. – Для вдохновения.
Спустя минуту в его руку легла колба с бесцветной жидкостью. На шот это походило мало. Север повел носом и неуверенно пригубил.
– Водка, что ли?
– Чистая. Сам же просил – для вдохновения. Запишу на счет Вики.
Совсем не хочет работать, чистоплюй. Впрочем, в настроение, как обычно, попал.
– Где ты учился? – спросил Север, когда колба опустела наполовину. Молчаливый Константин все это время полировал мягкой тканью стекло витрины, за которым поблескивали бока разнокалиберных бутылок.
– ННГУ, – ответил он после секундной паузы. – Отделение психологии.
– То есть ты здесь практически по специальности?
– Абсолютно.
Севера в качестве клиента он не рассматривал и выслушивать его проблемы не собирался. Похоже, для этого нужно было заплатить за коктейль.
Внутреннее наконец-то пришло в соответствие с внешним: Север расслабленно смотрел в потолок и моргал все медленней. Казалось, еще немного, и он поймет нечто очень важное. Значимое не только для себя. Расскажет об этом – и его наконец услышат.
– Константин, – произнес он вяло – мысль наползала на мысль, как волны прибоя у паромной переправы на Волге. – Скажите честно – Мага к моей подкатывает?
Краем глаза он заметил, как администратор оторвался от своего увлекательного занятия и выпрямил спину. Музыка снова поутихла и шептала теперь чуть слышно.
– Рад, что ты переживаешь за Вику, но у Маги есть бойфренд.
Север растянул губы в усмешке – подобного варианта он не предполагал, однако тот, пожалуй, мог считаться идеальным.
– А ты?..
– А я, – терпеливо ответил Константин, – и есть его бойфренд.
Внезапно развеселившись, Север сменил положение так резко, что перед глазами на мгновение поплыло.
– То есть, выпивая тут с тобой наедине, я нахожусь в гипотетической опасности?
– Не более чем любая малопривлекательная девушка, которая выпивает наедине с тобой, когда ты выполняешь свои рабочие обязанности.
Самое пуританское в мире общество Севера ничем не угрожало даже его жене, но Константин об этом, разумеется, не знал.
– Твоя философия о том, – продолжал он нудеть, – что все люди при определенных обстоятельствах готовы вступать в интимные отношения с кем угодно, ущербна. А вот фотографии талантливы, поздравляю.
Север тут же вцепился в комплимент хваткой профессионального попрошайки:
– Тебе нравится? Я рад! Есть уникальная возможность организовать выставку прямо в «Яде». Станете первооткрывателями нового имени, таким у нас везде почет.
– Заманчиво, – не оборачиваясь, бесстрастным тоном телефонной помощницы Алисы произнес Константин. – Мы подумаем.
– Хей-хо! – с нарочитым воодушевлением воскликнул Север и задернул шторку, пока этот гад не заметил, в какое отчаяние поверг его своими словами.
Оставшись в относительном одиночестве, Север прилег и поудобней устроил голову на сложенных лодочкой руках. От выпитого неимоверно клонило в сон. «Только не засыпа…», – сказал он себе и немедленно вырубился.
Внутренний оператор ловко перевел камеру из режима субъективной съемки на общий план. Север увидел и Константина, который как раз в этот момент оторвался от разглядывания журнала и бросил пристальный взгляд на шторку, за которой спал он сам, и отчего-то абсолютно голого и мокрого Северьяна – вторая душа явно не понимала, где и почему оказалась. Но как только почуявший неладное Константин подошел убедиться, что незваный гость беспробудно дрыхнет, на полу возле кровати остались только отпечатки влажных ног.
Чего у Северьяна не отнять, так это скорости реакции.
Свой способ передвижения в пространстве он называл «хождением тропами соблазна», «божественной телепортацией» и иногда «полупутем». Сцена поменялась: затемнение, квартира Арсеньевых, кухня.
– Твою мать! – вскричала героиня и выронила авоську.
– И тебе день добрый.
Взяв кухонное полотенце, Северьян неторопливо промокнул им волосы. Вика наблюдала за ним с недобрым прищуром.
– А где Север?
Вторая душа хранил таинственное молчание. Своих он не сдавал.
– Надрался и спит?
Северьян бросил полотенце обратно, открыл дверцу холодильника и созерцал полки с таким видом, будто стоял перед витриной французской буланжери.
– В «Яде»?..
Ничто не предвещало беды – Север и сам не понял, с чего вдруг в его дражайшую супругу вселился бес, но через секунду она уже колотила Северьяна по плечам и спине, а тот с хохотом уворачивался, однако теснота кухни не позволяла ему избежать побоев окончательно.
– Вик, – твердил он. – Вика!
Она не унималась, хоть и явно подустала.
– Больше никогда, никогда! – разобрал Север сквозь всхлипы, которыми сопровождалась сцена домашнего насилия. – Сволочь, ну какая сволочь!
Видимо, все еще переживала из-за угона. Пожалуй, ее можно было понять.
– Ненавижу тебя, ненави…
И если вначале Северьян поддавался и выглядел добродушно, то теперь мгновенно переменился – поймал Вику за запястья и прижал к себе так, что она почти не могла шевелиться.
– Мы договаривались не бросаться такими словами, – сказал он с жутковатой серьезностью.
– А бросаться машинами можно? – пискнула она из своего заточения, но уже без злости. Скорее жалобно.
Пока Северьян молча что-то себе прикидывал, Север мысленно умолял их обоих остановиться и не поступать с ним так хотя бы сейчас, посреди дня, когда он был к этому не готов и смотрел на них из фальшивой больничной палаты, отделенный от Константина с его «камингаутом» всего лишь тонкой клеенчатой шторкой.
Они не послушались. Как, впрочем, и всегда.
«Мне больно», – скажет он вместо «привет», когда вернется и найдет Вику в постели все еще довольной и расслабленной. «Прости», – скажет она, засыпая обратно, и даже не выругает его за то, что напился до обеда, а он выйдет на балкон, чтобы укрыть от дождя свои клумбы, и вдруг увидит нечто, не замеченное раньше – их возвращенную машину.
Так. Это моя история, и я придерживаюсь абсолютной правды: Ликачка продает ту́ловца. Она рада мне, а я ей. Ликачка выходит и обнимает меня: «Саша!» Смотрит на меня и все понимает про Сплюшку – думаю, она беспокоится о том, кому будет продавать туловца, если я вдруг самоуничтожусь или сломаюсь. Иногда жизнь настолько гротескна, что вам остается либо смеяться, либо плакать. Я? Обычно я начинаю хихикать и выгляжу настолько глупо, что унижаю тех, кто рядом. «Ничего, ничего», – говорит она и гладит меня по голове.
С самого утра я чувствовал себя так, будто лег в гроб, опустил крышку и защелкнул замки, но Ликачка обняла меня, и я перестал думать о Сплюшке, а потом она отдала мне пакет с фарфоровыми туловцами, за которые я выложил хорошие деньги. Это были самые прекрасные туловца с пробочками в горловинах, которые могла изготовить Ликачка, и сейчас они лежат у меня на коленях, а я собираюсь уезжать. Осталось дождаться Люс. Мы еще немного болтаем и курим, пока не начинается дождь. Ликачке надо работать: она помогает мне заехать под арку, чтоб я не промок, целует меня в щеку и убегает. Люс не появляется. Льет все сильнее. Мне холодно. Я пытаюсь пожалеть себя – представляю, что я пес, который вынужден выходить из дому, питаться и требовать игр, но рядом нет никого, кто может все это дать, и прямо вижу эти огромные проникновенные глаза под густыми собачьими бровями. Ничто не заставляет его радостно повилять хвостом. Едва ли в моей жизни есть что-то, что заставило бы меня повилять хвостом, даже если бы он у меня был.