Вот и сейчас я не могу объяснить, откуда берется эта клятая уверенность, что наш нынешний «гость» — эльф. И что только мой след, отпечаток моих кроссовок на раскисшей от дождей тропинке способен убедить его пройти по «гребенке».
Должен убедить.
«Гребенка»… мысль ускользала, стиралась… он попытался ухватить ее кончик, но скользкая нить просочилась между пальцев.
Блокировка сработала. Наконец-то.
В прошлый раз получилось очень некрасиво. Нашумели. Хоть вэвэшники и проглотили байку о свихнувшемся ролевике, повадившемся отстреливать из лука мирных грибников, но вышло грязно. Семь убитых, тринадцать раненых… Хорошо, что нагрудные пластины новых броников стрелы не пробивали. Да и то — не зацепи его с вертолета, мог бы и уйти от собак, запросто мог. Он был очень хорош, даже раненый. Мечом отбился от собак, получил две пули и все равно успел расстрелять половину колчана, прежде чем его закидали из подствольников.
Плохо в прошлый раз получилось.
Неэстетично.
Миг, когда она появилась у костра, лейтенант пропустил. И лишь когда повернул голову глянуть, не пора ли подкинуть ветку-другую, увидел…
Листья…
Это были листья, обычные листья всевозможных зеленых оттенков — просто все они вдруг отчего-то решили собраться вместе…
…и сложиться в тонкую фигурку, очень похожую на человеческую.
Только у людей не бывает миндалевидных желтых глаз, расколотых пополам черным вертикальным зрачком.
Лейтенант сел. Медленно. Хотя затейливо изогнутый лук и лежал в полуметре от хозяйки, никаких иллюзий Алексей не питал — вся его тренировка позволит разве что дотянуться до кобуры, а затем он станет очень похож на подушечку для игл.
Первая мысль была: она красивая. Очень. Вторая: полгода карантина. Минимум. С головомойкой. Некоторые выходят из карантина прямиком на пенсию.
И всей надежды — на крохотный, с ноготь большого пальца приборчик, вшитый под кожу на сантиметр ниже правого уха. Сорок пять процентов за то, что чудо микроэлектроники сумеет защитить его мозг от воздействия «гостя» и целых семьдесят два — что факт этого воздействия будет зафиксирован. Это, если вдуматься, чертовски много, потому что вначале, когда приборчиков еще не было, с такими вот потенциальными «куклами» могли бы и не рискнуть возиться.
Красивая… Ладно, будем считать, что Париж стоил мессы. И знание — как выглядит настоящая нечеловеческая красота — стоит седых висков в неполных двадцать шесть.
— Ты… охотник на меня.
Знакомые вроде бы с детства слова прозвучали чертовски непривычно. Вроде бы все правильно и даже ударение верно расставлено, но все же… Лейтенант несколько секунд пытался поймать, понять, что же это за странность, и сообразил-таки: сами звуки были иными. Даже не акцент, а нечто более глубокое… словно кто-то записал фразу, а перед тем, как проиграть ее, изрядно пошалил с настройками.
— Да. Я — охотник на тебя.
Так вот и попадают на страницы истории, подумал он. В анналы. Седьмой по счету зарегистрированный случай полноценного контакта с «гостем» за всю историю отдела. Впрочем, поправился он, пока еще незарегистрированный. И очень даже просто может таковым и остаться.
— Почему? — спросила она.
— Ты пришла в наш мир.
Она тихонько охнула.
— Вы убили того, кто помог мне… кого я призвала.
— Да.
— Почему? Я пришла в этот мир… Разве это наказуемо смертью?
— Ты сама — смерть.
Кажется, она удивилась. Кажется — потому что на самом деле это почти незаметное движение лицевых мышц могло означать все что угодно. Удивилась… рассердилась… поразилась… расстроилась… Кто знает, как отражаются чувства на лицах обитателей Зазеркалья? И есть ли у них чувства вообще?
— Я — не смерть.
— Ты несешь ее в себе, — тихо сказал лейтенант.
Какой-то дурацкий разговор получается, тоскливо подумал он. Так же могли бы беседовать, скажем, скальпель хирурга и раковая опухоль. Можно ли убедить метастазу, что жрать здоровые клетки — нехорошо?
— Не понимаю.
Лейтенант вздохнул.
— На тебе отпечаток твоего мира. Вернее, — он досадливо поморщился, — в тебе. В твоей голове. Его часть. Ты — его часть. И то, к чему ты прикасаешься, тоже получает этот отпечаток. Чем больше таких следов, тем тоньше грань между мирами. Однажды эта грань может попросту исчезнуть, и тогда, — лейтенант резко развел ладони, — все. Большой бум. Взаимоаннигиляция… если ты сумеешь понять это слово.
— Конец всего?
— Конец обоих миров, — сказал он. — Того, где мы сейчас, — и того, из которого ты пришла. Остальные уцелеют. А может, — коротко усмехнулся лейтенант, — и нет. Может, все мироздание махом накроется.
— Из-за меня… смерть всего мира! Только из-за меня? Одна… — Следующее слово Алексей не смог даже разобрать, настолько непривычным было его звучание. И уж тем более воспроизвести его в виде букв. Шелест весенних листьев, плеск ручья, крик осенней стаи и хруст первого снега — попробуйте-ка сплавить все это в единое целое. — Одна может погубить миры? В любой миг?
— Нет. — Врать лейтенант не хотел, да и, наверное, не смог бы. — Одна — не сможет. Потребуются миллионы таких, как ты… и пара сотен лет.
«…теоретически, — мысленно закончил он. — Теоретически… потому что мы слишком мало, ничтожно мало знаем о том, как устроены грани Зазеркалья. Какие уж точные расчеты — просто с научников потребовали хоть какую-то цифру, они и выдали… какую-то. Всего лишь одна из теорий, далеко не самая обоснованная, с кучей дыр и белых пятен, но слишком уж высока ставка, чтобы рисковать. Как там у Стругацких: „Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах“. Это сказал тамошний гэбэшник, и, понятное дело, никаким производством святой воды он не занимался, а занялся он тем, что у человечества пока что — да и в будущем, скорее всего, тоже — получается лучше всего. Убийством. Вот и мы, обнаружив новую игрушку, придумали, что это большая бомба, и теперь с радостным повизгиванием занимаемся отстрелом потенциальных „детонаторов“. Шлеп-шлеп, на „раз-два-три“… вот идет защитник человечества, да что мелочиться — Вселенной, а как его узнать? Да очень просто — по кровавым следам!
И этот путь уже привел нас к „Конденсатору“, а думать, куда мы пойдем по этой лихой дороженьке дальше, очень не хочется, потому что исторический опыт нашептывает: на войне как на войне. А войны, как известно генералам и политикам, — которые, если всмотреться, тоже в общем-то генералы, только без погон, — не выигрываются сидением в пассивной обороне, и пора бы уже определиться с врагом и направлением главного удара, ну а на их удар нужно отвечать нашим контрударом, да так, чтобы… и вообще, линия обороны наших родных „граней“ должна проходить по „граням“ вражеских миров, ясно вам?! Это ж как аксиома Пифагора…»
— Тогда… почему охота?
— Потому что у правила не должно быть исключений. И если сквозь плотину… Ты знаешь, что такое плотина?
— Да. У нас есть звери… как ваши бобры.
— …если сквозь плотину просочится одна капля, вскоре за ней последуют десять других. За ними — сто. И однажды какая-то капля станет той самой, последней.
Лейтенант замолчал.
Она сидела, обняв руками колени и спрятав лицо — точь-в-точь как обычная девчонка. И тонкие плечики едва заметно вздрагивали.
Но когда она подняла голову, лицо ее было сухим.
— Смерть. Там, откуда я пришла… большая беда. Враг, с которым нет сил бороться. Мрак и отчаяние. Лес, что дарил нам жизнь, отравлен черной ненавистью.
— Наши леса тоже не очень-то дружелюбны.
— Ваши леса… — На миг она замялась, подыскивая нужное слово. — Угнетены. Много железа. Больны, но в них есть жизнь, есть надежда. Там надежды нет. Впереди только тьма. Понимаешь?!
— Понимаю, — тихо отозвался лейтенант.
— Мы… — Она вновь замялась, досадливо мотнув подбородком. — Беженцы. Так это называется у вас. Мы никому не желаем зла. Неужели это настолько страшно вам?..
— У правила не должно быть исключений, — медленно повторил Алексей. — Ни-ка-ких.
«Прекрати! — крикнул кто-то внутри его. — Ненормальный, псих! Что ты делаешь? Жалость? С чего бы? Только потому, что этот „гость“ так похож на несчастную девчонку?! Да ты на лук ее посмотри! И вспомни тех, со стрелами в башке, которых ты помогал закидывать в кузов грузовика! А год назад, помнишь… тот, похожий на огромного фиолетового червяка… у него-то никакого лука не было, и „куклу“ он притягивал, и даже когда в него начали стрелять, он всего лишь пытался уползти прочь. Не защищался… Не мог? Не умел? Или не хотел? Огнеметом бы его, сказал тогда ты, а Латохин заржал и выкрикнул сквозь рев турбин: ну да, „шмелем“, чтоб наверняка! Вертолет развернулся, и на кончике черного хоботка под кабиной расцвел ярко-рыжий цветок, белая нить коснулась земли, кустарник сразу же вспыхнул, и сосна качнулась, медленно заваливаясь назад, „двойные“ пули ЯкБ выбивали целые гейзеры песка, щепок и хвои…»
— Просто мы хотим спастись. Жить.
— Не повезло. Ты выбрала неправильный мир для бегства.
— Я не хочу исчезать, — прошептала она. — А ты… ты ведь не хочешь убивать, я чувствую! Почему же тогда?! Почему?!
— Выбора нет.
Он почти ненавидел себя за эти слова.
Скорее бы уже все кончилось…
— Не верю!
Вскочив, она вскинула руку, словно пытаясь отмахнуться от назойливого насекомого. А в следующий миг сжала ладонями виски.
— Не верю тебе! Слышишь! Страх… ложь… ненависть… движет вами! Не хочу! Почему… Просто оставьте меня!
— Все уже решено, — выдохнул лейтенант. — Так или иначе, но финал будет один.
— Не верю, — в третий раз повторила она. Уже почти спокойно. И подняла лук. — Ты не хочешь убивать меня. Твой… пистолет не выстрелит. А значит — выбор есть. И есть надежда. Прощай.