– Я вижу, – хозяин как будто бы ничуть не удивился.
Эрн сел. Что говорить, он не знал. Он вообще не знал толком, зачем пришел, пустившись на такие хитрости, каких не придумывал ни разу в жизни. Твердо знал только одно: не прийти он не мог.
Хозяин тоже молчал, по-прежнему глядя в камин. Долго молчал, но все же заговорил первым:
– Я обидел тебя?
– Не знаю, господин.
– Ладно, спрошу иначе: тебе было неприятно слышать то, что я говорил?
– Да, господин.
– Но ты снова пришел. Зачем?
Что ответить?
– Ладно, спрошу иначе: тебе нужна моя помощь?
– Не знаю… да, господин.
Хозяин наконец посмотрел на Эрна – прямо в глаза – и улыбнулся то ли насмешливо, то ли одобрительно.
– Ты читать умеешь?
– Да, господин.
– Несколько необычно для раба, ты не находишь? – на этот раз улыбка была насмешливой – и только. – Где выучился?
– У первых господ, господин.
– И как это они додумались тебя учить?
– Они не учили, господин. Я слышал, как учили молодого господина, господин, – Эрн боялся, что мужчина рассердится, и потому говорил торопливо, сбивчиво. Но хозяин рассмеялся резковатым – невеселым – смехом.
– Вот что, – сказал он неожиданно мягко. – Давай с тобой договоримся: ты перестанешь меня бояться. И не будешь так часто повторять слово «господин», хорошо?
– Да, господин, – ответил Эрн – и вдруг тоже рассмеялся.
– Сколько лет прошло с тех пор, как ты в последний раз пробовал что-нибудь прочитать?
– Восемь… Почти девять.
– Помнишь… Уже неплохо. А сейчас сумеешь?
– Не знаю…
– Идем.
Они пришли в знакомую Эрну комнату, переполненную книгами.
– Садись, – хозяин указал Эрну на свое кресло. – Посмотрим, что ты умеешь.
И раскрыл перед Эрном книгу в потертом переплете.
Когда они вышли на дорогу, ведущую к Северному имению, уже светало.
– Приходи, как только появиться возможность, Эрн. Но понапрасну не рискуй.
– Да, господин… Господин, можно, я спрошу?.. Вам не нравится, когда я называю вас господином, но как же мне тогда…
– А как бы ты сам хотел меня звать?
– Учителем.
– Хорошее слово, мой мальчик. Просто замечательное, – серьезно ответил хозяин лесного домика. – Может быть, самое лучшее на свете.
3
Вирита, потом не раз мысленно возвращаясь к событиям этого дня, так и не смогла вспомнить, из-за чего же началась ее первая за все двенадцать лет жизни ссора с отцом. Но, как обычно бывает в случаях, когда обе стороны не склонны к уступкам и упорствуют в сознании своей правоты, ни отец, ни Вирита не сумели остановиться вовремя.
– Ты похожа на свою взбалмошную мать! – воскликнул господин де Эльтран, потеряв остатки терпения.
О матери он прежде говорил с Виритой только единожды. И очень серьезно. Он сказал, что Вея де Эльтран опозорила свое имя и свою семью недостойным поведением и впредь о ней – ни слова. Объяснение, конечно, малопонятное, но его более чем достаточно: Вирита не сомневалась в правоте отца. Тогда не сомневалась, но сейчас…
– Ты не любишь меня! – закричала она. – Ты выгонишь меня, как выгнал ее! Ты подлый, подлый!
Она тотчас же устыдилась слов, недостойных Высшей. А вот испугаться не успела: отец шагнул к ней и наотмашь ударил по щеке. Вирита отшатнулась к стене. Не глядя на дочь, господин де Эльтран вышел из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.
Вирита упала в кресло, содрогаясь от рыданий – жутких рыданий, без слез. До этого дня она и вообразить не могла, что кто-то, пусть даже отец… особенно – отец! поднимет на нее руку. Стыд и гнев душили ее. Стыд и гнев требовали выхода, требовали немедленных действий.
– Эрн! – крикнула она, распахивая окно. – Коня!
– Что с вами, госпожа? – спросил Эрн пятью минутами позднее, подсаживая Вириту в седло.
В другое время эта непозволительная вольность обернулась бы для Эрна наказанием, но сегодня…
– Меня ударил… отец… Едем!
Короткая сумасшедшая скачка. Едва войдя в грот, Вирита упала на ложе из еловых веток, покрытое старым плащом – и наконец-то заплакала.
Она не слышала, как вошел Эрн. Только почувствовала, что он сел рядом.
– Все уладится, госпожа, – тихо сказал он. – Господин любит вас…
– Не любит! – в ярости выкрикнула Вирита, приподнимаясь. – Если бы любил, никогда не ударил бы!
– Всякое бывает, госпожа.
– Замолчи! Откуда тебе знать? Я теперь одна, понимаешь? Одна!
– Я никогда не оставлю вас, госпожа, – сказал Эрн, поднимаясь на ноги. – Сейчас я разожгу костер, все повеселей будет.
Отогревшись и немножко успокоившись, Вирита принялась думать, что же делать дальше. Эрн, будто бы угадав ее мысли, предложил:
– Давайте вернемся домой, госпожа. Вас, наверное, уже обыскались.
Вирита нахмурилась.
– Возвращайся, если хочешь. А я останусь здесь.
– Но госпожа…
– Пошел прочь!
Эрн вздохнул и устроился поодаль от костра.
Рабу не позволяется сидеть в присутствии свободного. Но сейчас Вирите было все равно.
К счастью или несчастью, слуга оказался прав: гнев господина де Эльтран быстро утих, ради примирения была извлечена из прабабушкиной шкатулки фамильная брошь, на которую Вирите прежде разрешалось только смотреть. Но Вириты дома не оказалось, не оказалось и ее коня, и лошади Эрна, да и самого Эрна тоже. Когда Вирита не появилась к обеду, беспокойство отца переросло в страх на грани паники. Господин де Эльтран разослал людей по всему имению с приказом во что бы то ни стало отыскать молодую госпожу де Эльтран.
Вириту нашли поздним вечером. Она спала в гроте, на подстилке из покрытых плащом еловых веток, а верный Эрн сидел у костра, поддерживая огонь.
Вириту привезли домой, уложили в постель, к ней тотчас же поспешил доктор…
На этот раз вся тяжесть гнева господина де Эльтрана обрушилась на голову Эрна. Подозвав надсмотрщика за домашней прислугой, хозяин брезгливо указал на Эрна и велел:
– Высечь так, чтобы три дня подняться не мог.
Эрн принял приговор с удивительным спокойствием, как если бы ничего другого и не ожидал.
Вирита проболела две недели.
Эрн поднялся на третий день, а на четвертую ночь отправился в путь – к Учителю.
Учитель, по обыкновению, не спал – он любил читать ночами. Он сидел у очага с книгой в руках, у его ног чутко дремал Демон. Старый пес не встал навстречу Эрну, стукнул пару раз хвостом об пол – и довольно: свой он на то и свой, чтобы с ним обходиться без церемоний.
Эрн опустился на пол рядом с Демоном.
– Что случилось? – Учитель всегда верно угадывал, когда…
– Просите. Я не хочу говорить… сейчас – не хочу.
– Не говори. Я и так знаю. Знаю о тебе пусть не все, но многое. Мне достаточно.
Демон положил свою крупную лобастую голову Эрну на колени.
Учитель понимает. Демон сочувствует. Как хотелось бы Эрну навсегда остаться здесь, с ними.
Будто бы угадав его мысли, Учитель вдруг сказал:
– Если надумаешь уйти оттуда, не забудь поставить меня в известность.
– Я не уйду, – сказал Эрн.
И, помолчав, упрямо повторил:
– Я никогда не уйду, точно.
– Ну и дурак.
Они снова надолго замолчали.
– Учитель, я пойду в кабинет.
– Ступай. А я, пожалуй, вздремну, раз уж разговора у нас сегодня не получилось. Соберешься уходить – не буди.
– Простите, Учитель, я сегодня действительно…
– Терпеть не могу, когда оправдываются!
– Простите, Учитель, – упрямо повторил Эрн.
4
Молодая госпожа де Эльтран возвратилась в Северное имение после полугодового путешествия по стране в сопровождении учителя – еще одного, нанятого только недавно. Смешной, похожий на сказочного гнома старичок знал много интересного и поучительного, а когда никто не слышал, рассказывал такие забавные истории, что Вирита смеялась до слез. И у него хватало ума и такта не досаждать госпоже, когда ей не хотелось ни говорить, ни слушать. Случалось с ней такое в последнее время. Учитель говорил – так все взрослеют.
И вправду: Северное имение провожало девушку-подростка, а встретило взрослую: в поездке Вирите исполнилось шестнадцать лет.
Она возвратилась, как возвращалась всегда, – с радостью. И вдруг отчаянно заскучала. Теперь ее почему-то не прельщали привычный уют, неизменный ход жизни, и господин де Эльтран, стремясь угодить дочери, объявил, что лето они проведут в столице. Вирита с воодушевлением принялась готовить новые наряды для приемов и балов. По мере приближения дня отъезда у нее появлялись все новые и новые дела, а утренние прогулки по имению становились все короче и короче. Настроение Вириты напоминало капризы весенней погоды: только что было безоблачным, как вдруг сгустились тучи и разразилась гроза. Однажды молодая госпожа забылась настолько, что отхлестала по щекам свою служанку Идму, когда та, споткнувшись о порог, пролила шоколад на ковер. Мелочь, недостойная внимания Высшей, а Вирита – уму непостижимо! – в гневе ударила рабыню ладонью, даже без перчатки… постыдная несдержанность!
– Простите, госпожа, – испуганно прошептала Идма. – Я нынче сама не своя… Госпожа, я хотела просить вас…
– Говори, – Вирита заранее решила, что проявит милость.
– Добрая госпожа, позвольте мне создать пару с вашим рабом… – густо покраснев, торопливо проговорила Идма.
– С кем именно? – Вирита досадливо поморщилась: многозначительные недомолвки в устах служанки – нелепость!
Идма побледнела. Ах, какая чувствительность!
– С Эрном…
Вирита приподняла брови, изображая удивление.
– Но ведь мы уезжаем на все лето, а Эрн остается в имении.
– А если после… после возвращения – можно?
– Я не возражаю. Вы оба хорошие слуги, и Эрн… – и запнулась. Ей подумалось: как же это она не заметила, что у них сладилось? Конечно, это всего лишь слуги, но оба постоянно на глазах. И она не преминула уточнить: – Кстати, ты с ним-то говорила?