Родители производят впечатление преуспевающей четы.
Впрочем, два года назад перинное производство приказало долго жить, и сейчас Герман всерьез задумался о новом деле со своим младшим братом, Якобом.
ЭТО МОИ РОДИТЕЛИ: ГЕРМАН И ПАУЛИНА
Якоб — дипломированный инженер — делает ставку на электротехническую область, видя за ней будущее. Без коммерческой хватки Германа тут не обойтись. К тому же отец Паулины — богатый хлеботорговец — обеспечит это предприятие связями по всему Вюртембергу. Если все пойдет как по маслу, Герман, заручившись финансовой поддержкой родни, сможет открыть в Мюнхене Elektrotechnische Fabrik J. Einstein & Cie[1] — мастерскую по производству электрооборудования.
Регистратор, выписав свидетельство о рождении, зачитывает его вслух:
— Номер двести двадцать четыре. Город Ульм, пятнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Сегодня торговец Герман Эйнштейн, проживающий в Ульме, Банхофштрассе, сто тридцать пять, иудейского вероисповедания, лично известный, предстал перед нижеподписавшимся регистратором и заявил о рождении ребенка мужского пола, нареченного Альбертом, в Ульме, по его месту жительства, от жены Паулины Эйнштейн, урожденной Кох, иудейского вероисповедания, марта четырнадцатого числа тысяча восемьсот семьдесят девятого года, в одиннадцать часов тридцать минут утра. Прочел, подтвердил и подписал: Герман Эйнштейн. Регистратор: Хартман.
Теперь все официально.
В конце церемонии регистратор, взглянув на ребенка, изображает дежурную улыбку. Но Паулина спешно прикрывает несуразную детскую головку. Молодая мать терзается угрызениями совести из-за того, что произвела на свет такое нелепое существо.
В ВОЗРАСТЕ ОКОЛО ДВУХ ЛЕТ
В тот же день новорожденного осматривает патронажный врач.
Паулина разговаривает с ним шепотом:
— Головка, головка очень большая. У Альберта аномалия.
— Ну что вы, не стоит делать поспешных выводов, — отвечает доктор. — Крупный череп может быть унаследован от матери или от отца. Уверяю, размер и форма черепа никак не влияют на интеллектуальные способности человека. Тем не менее большая голова может быть признаком внутричерепных заболеваний. Мы измерим окружность головки Альберта и будем регулярно отслеживать ее изменения. Но должен вас заверить, пока я не вижу поводов для беспокойства. Интеллектуальные способности Альберта будут в пределах нормы.
— В пределах нормы?
— Да. В пределах нормы.
Паулина в оба глаза следит за развитием Альберта, но свои опасения по поводу его здоровья доверяет только Герману, а сама уповает на Господа Всемогущего, чтобы ее ребенок не оказался eine Laune der Natur — ошибкой природы.
— Моя новая игрушка, моя новая игрушка, — радуется Альберт, увидев 18 ноября 1881 года новорожденную сестренку Марию, которую в семье стали звать Майей. — Но где же у нее колесики?
В Мюнхене семья Эйнштейн вкусила все прелести буржуазной жизни, сперва поселившись в арендованном доме на Мюллерштрассе, 3, а затем переехав в дом с просторным садом по Ренгервег, 14.
— Альберт говорит не так бойко, как другие дети, — жалуется Паулина приехавшей погостить старшей сестре Фанни. — Почему он все повторяет дважды?
Паулина вышивает на скатерти слова «Sich regen bringt Segen» — «Где труд, там и счастье».
— Моя новая игрушка, — медленно произносит Альберт. — Но где же колесики?
— Вот, теперь видишь, Фанни?
— Может, он просто пытливый.
— Пытливый. Пытливый. Мне не нужен пытливый ребенок. Мне нужен нормальный.
— Будет хуже, если он не услышит от тебя ни одного доброго слова. Замкнется в себе. А ты так и не узнаешь, какой он на самом деле.
— Все я знаю. Если так пойдет и дальше, никакого проку из него не выйдет.
— А еще кто-нибудь так думает?
— Конечно. Даже экономка говорит, что Альберт Schwachkopf [дурачок]. Постоянно что-то бормочет себе под нос.
Альберт смотрит на мать, потом на тетку и улыбается. Шевелит губами. Мычит. Пускает слюни. Произносит что-то невразумительное.
— Что ты хочешь сказать, Альберт? — спрашивает его мать.
По подбородку стекает слюна. Ребенок топает левой ногой.
— Не пускай слюни! — сердится мать. — Видишь, Фанни. Он совсем не такой, как другие дети. Права экономка.
Он неловко встает на ножки. Сосредоточенно делает каждый шаг, балансируя пухлыми ручонками.
— Земля дрожит у меня под ногами. Ein Erdbeben. Землетрясение. Wunderschön![2]
— Сыграй что-нибудь на пианино, — просит Фанни сестру. — Ты писала, что ему нравится, когда ты музицируешь.
Молодая мать направляется к инструменту, Альберт ковыляет за ней по ковру.
Паулина выбирает Моцарта.
Как зачарованный, Альберт смотрит на мать, играющую Сонату для фортепиано до минор, K. 457.
— Не останавливайся, мамочка. Давай, давай, давай.
— Не могу же я до конца своих дней для него играть, — причитает Паулина.
— А может, из него выйдет пианист, — возражает Фанни.
Вечером того же дня отец декламирует Шиллера.
Альберт вжимается в колени отца, завороженный его голосом.
«Нет случайностей. Что в мире / мы все считаем случаем слепым, / то рождено источником глубоким…»
«Только тот, кому хватает терпения довести до совершенства самое простое, сможет овладеть мастерством исполнения сложного»…
«Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет».
Или из Гейне: «Там, где книги жгут, / Там и людей потом в огонь бросают».
И: «Каждый отрезок времени — это сфинкс, который кидается в пропасть, как только разгадана его загадка».
И еще: «У римлян, наверное, не осталось бы времени для завоевания мира, если бы им сначала пришлось изучать латынь».
Альберт смотрит на отца с восхищенной улыбкой.
В доме по Ренгервег, 14, частенько собираются родственники Эйнштейнов и Кохов не только со всех концов Германии, но даже из Северной Италии.
На заднем дворе без умолку галдят дети, в том числе двоюродные сестры Альберта — Эльза, Паула и Гермина, дочери Фанни. Тетя Фанни замужем за Рудольфом Эйнштейном, текстильщиком из Хехингена. А Рудольф — сын Рафаэля, дядюшки Германа Эйнштейна. И тот и другой род очень гордятся этим запутанным клубком родственных связей. Юный Альберт без труда запоминает имена многочисленной родни.
Однако приятнее всего ему проводить время наедине с самим собой. Порой кажется, что его тело и разум существуют отдельно друг от друга. Одна гостья замечает, что для мальчика он слишком замкнут. Альберт широко раскрывает карие глаза. Сторонние наблюдатели отмечают, что такие темные, тусклые глаза бывают только у слепых.
Безучастный к происходящему, он то наблюдает за голубями, то копошится со своим игрушечным парусником у ведра с водой. Его не привлекают командные игры, как, впрочем, и любые другие игры с детьми; он просто слоняется неприкаянный, иногда злится или уединяется со своей моделькой фабричной паровой машины — подарком Цезаря Коха из Брюсселя, дяди по материнской линии, — или паровым двигателем, таким же, как тот, что используется в паровозах и пароходах, только миниатюрным. Он оборудован предохранительными клапанами на пружинах и свистками. Звуки работающего двигателя — пыхтение паровой трубы, постукивание коленвала и бесконечные свистки — распространяются по всему дому.
Всеобщее раздражение только раззадоривает Альберта.
— Ту-ту-у! — выкрикивает он. — Тудум-тудум. Чух-чух-чух, die Eisenbahn![3] — А сам краем глаза поглядывает на гостей.
В свой пятый день рождения Альберт не встает с постели из-за гриппа — вот досада.
— Смотри-ка, что у меня есть, — произносит отец. — Держи.
И вручает Альберту небольшой сверток.
— Можно, я открою, папа?
— Конечно.
— А что там?
— Сейчас сам все узнаешь.
Альберт разворачивает оберточную бумагу, открывает маленькую коробочку и достает компас.
— Папа. Как здорово. Спасибо тебе от всего сердца. Спасибо.
— Надеюсь, тебе понравится.
— Мне уже нравится, папа, и даже очень.
Альберт постукивает по стеклянному окошку компаса.
— Вот и славно. Зайду к тебе попозже.
— Я люблю тебя, папа.
— И я тебя люблю, Альберт.
Оставшись один, Альберт и так и этак вертит и трясет корпус прибора в надежде обмануть стрелку, направив ее туда, куда ему хочется. Но как бы он ни исхитрялся, магнитная игла снова и снова находит путь на север.
Взбудораженный, Альберт весь трепещет от этого чуда, руки дрожат, к телу подбирается озноб. Невидимая сила: выходит, мир таит в себе неизведанные свойства. За вещами должно быть что-то еще, глубоко скрытое.
Майя с восторгом наблюдает, как ее семилетний брат возводит карточный домик высотой в четырнадцать этажей.
— Чудо какое-то, — изумляется она. — Как ты это делаешь?
— Научная инженерия, только и всего, — объясняет Альберт. В минуты увлеченности он говорит без запинок. — Смотри, Майя. Карты беру старые. Видишь? Сначала строим основание. Для этого я прислоняю друг к другу две карты в форме треугольника. Выстраиваю из них ряд. Теперь надо его перекрыть. Выбираю подходящую карту и кладу ее на вершины двух соседних треугольников. Все надо делать очень аккуратно. Когда первый этаж готов, я осторожно начинаю следующий. Повторяю все то же самое и делаю третий этаж, потом четвертый, сейчас мы уже на пятом, и так далее.
— Альберт, это просто чудо. Ты, наверное, будешь жить, как библейский Иисус, и творить чудеса?
— Майя. Мы же не только Библию читаем, но и Талмуд. Мы евреи. Мы — евреи.
— А ты расскажешь мне про Иисуса? Ты столько всего знаешь.
— Ничего я не знаю.
— Ты знаешь все на свете.