А лейтенант по-прежнему монотонно и безучастно твердил цифры, как будто для него это было самой сладчайшей музыкой, будто именно в них, в цифрах и процентах, заключался весь смысл жизни.
Внезапно спор в углу прекратился. Ефрейтор сильнее нажал на лады, в комнате зазвучала нежная, мечтательная мелодия песни «В белых просторах», и кто-то, видимо, не знавший ее начала, запел первый припомнившийся куплет:
Милая, милая, милая, там, за горами,
Там, где ночная стоит над тобой тишина,
Знай, дорогая, — солдатское сердце не камень,
Женская верность солдату в разлуке нужна.
Все разом притихли. Всех охватило неизъяснимое очарование простых и таких знакомых слов, которые поэт сложил в чародейные строки.
Даже лейтенант и тот замолчал.
«И его, значит, проняло», — подумал я.
А лейтенант, словно очнувшись от раздумья, вдруг обеспокоенно огляделся вокруг, подозвал сержанта и что-то прошептал ему на ухо. Тот согласно кивнул головой и направился в угол. Не знаю, что он там сказал, только песня смолкла, оборвалась на полуслове, а певцы торопливо и смущенно задвигали стульями, собираясь выйти из комнаты.
«Ну и сухарь!» — чуть не вырвалось у меня, и я сердито спросил лейтенанта:
— Вы что, запретили людям петь? Не запланированное мероприятие, так сказать?
Лейтенант с еле уловимым упреком взглянул на меня:
— Вы извините, пожалуйста. Действительно, как-то неловко получилось. Да ведь иначе нельзя. Нельзя! — твердо, суховато отрезал он. — Видите, вон у окна, спиной к нам, солдат сидит? Это Сергей Потанин. Хороший человек.
Лучший, можно сказать, стартовик у нас. Да вот стряслась с ним на прошлой неделе беда. Получил письмо от брата, а тот сообщает, что любимая девушка Сергея вышла замуж. Не дождалась солдата. Да-а… Вот какая история. Горше и не придумаешь. Ну, мы с комсомольцами поговорили, посоветовались и решили как-то оберегать Сергея, не тревожить его душевную боль. Ведь с открытой раной ходит человек! Да, видать, забылись сегодня ребята, не к месту и не ту песню запели. Вот я и попросил, чтобы ушли из комнаты.
Нельзя ж иначе! Надо же поберечь Сергея.
Лейтенант замолчал, задумался, взгляд его, обращенный к Потанину, потеплел, и столько в нем было участия, отцовской заботы, что мне сделалось стыдно за свои прежние мысли о Вербилове, и я, тихонько попрощавшись с ним, ушел.
Вот тебе и сухарь!
Сухарем-то, чиновником оказался я. Как же, с протоколов разговор начал! Планы работы подавай. Проценты потребовал.
А вот человека-то проглядел.
АСТРЫ
Летом здесь жара, безводье. Уже к июню трава блекнет, выгорает, а у низких, приземистых сосен, что растут за военным городком, искривленные, узловатые сучья повернуты к северу — даже у деревьев нет сил устоять против знойного южного ветра.
Вдоль казарм тянется редкая поросль акаций. У штаба сиротливо приютились полузасохшие молодые тополя. А уж о цветах и говорить нечего.
Но вот нынешней весной рядовой Николай Демидов взялся вырастить цветы. У него дед, говорят, садовником был.
Из Воронежа прислали Николаю посылочку, в ней бумажные пакетики с семенами. Были там дикие маки, резеда, анютины глазки, астры. Сделал Николай клумбу, посадил семена. Через неделю показались робкие всходы. Почти все они вскоре погибли. А вот астры почему-то выжили.
К осени они расцвели пышным белым цветом. Словно снежными хлопьями невиданной красоты покрылась клумба.
То-то радости было у солдат! В сумерки, после трудного учебного дня они собирались у клумбы, подолгу вспоминали родные края, грустили о любимых. Старшина даже приказал скамейки поставить и курить у клумбы запретил.
Николай бережно ухаживал за цветами и никому не позволял трогать их. Правда, секретарь комсомольской организации предложил однажды дарить цветы солдатам в день рождения. Но все дружно запротестовали. Именинников много, на всех не хватит. Решили, что красота должна быть общей.
В конце сентября в полк приехала мать ефрейтора Саши Прикладцева. Командир роты встретил ее на КПП, проводил в казарму. Тем временем дневальный побежал за Сашей, который был на полигоне, Офицер показал матери кровать, на которой спит Саша, провел ее в ленинскую комнату. А в ленинской комнате на стене висит Сашина фотография. Саша-то отличник, можно сказать, лучший в роте солдат.
Командир рассказывал матери об успехах ее сына, а она смущенно перебирала пальцами концы ситцевого платка и все смотрела на фотографию, узнавая и не узнавая в плечистом, возмужавшем юноше своего Шурика.
Вокруг стояли притихшие от волнения солдаты.
Тут же был и Демидов. Неожиданно он, расталкивая товарищей, вышел из ленинской комнаты, пробежал по коридору казармы. За ним хлопнули двери. Через минуту- другую двери открылись, и в них показался Николай. В руках у него была целая охапка только что срезанных белоснежных астр.
Потеплели глаза солдат.
Ведь цветы — это было самое дорогое, что они могли сейчас подарить матери.
ОГОНЕК
Отпуск выпал Сергею в декабре. Думал было на курорт съездить, и путевку «горящую» ему уже подыскали, да все обернулось иначе. Утром пришло письмо от матери. Вскрыл его Сергей, забилось сердце тревожно и радостно. Приезжай, пишет мать, стосковалась по тебе, мочи нет, а года мои старые, недолго и до беды. А поглядеть на тебя страсть как хочется.
Отказался Сергей от путевки и на другой день уже сидел в теплом купе дальневосточного скорого.
На четвертые сутки поздним вечером поезд подошел и одинокому сибирскому разъезду. Скрипнули, запели на морозе тормоза, хлынул клубами пар из приоткрытых дверей, выглянули проводники из вагонов — пусто на заснеженном перроне, лишь поземка крутит да ветер свистит. Зябко вздрогнули вагоны, заныли студеные рельсы.
Ушел поезд.
Сергей поспешил к вокзалу. Вокзал маленький, деревянный. Холодно в нем, пусто. Потрогал Сергей печь — не топлена. Две тяжелые скамьи у стены, на высоких спинках буквы вырезаны: «МПС». «Министерские, что ли?» — усмехнулся Сергей и пошел искать дежурного. У дежурного, худого, очкастого старика, с прокуренными усами, он узнал, что попутные подводы на Черемушкино бывают только утром.
Случается, и вечерами кто заезжает, но сегодня вряд ли дождешься — к ночи, надо думать, разыграется метель.
— А ты не кручинься, лейтенант. Переночуй у нас, — радушно предложил дежурный. — Печку затопим, ужин мне старуха принесет, как-нибудь ночь-то и скоротаем.
Ночевать Сергей отказался, решив про себя, что десяток километров для него пустяки. Дорога ему знакома, а метели он не боится.
Дежурный обиделся, осуждающе покачал головой, провор чал что-то про себя насчет чересчур уж прыткой молодежи. Провожая Сергея за дверь, сердито посоветовал:
— Уши у шапки завяжи. Форсить-то не перед кем. В такую непогодь и волк в поле не выйдет.
Сначала Сергею шагалось легко. Дорога шла полем, была хорошо накатана, ветер, взвизгивая, дул в спину и, казалось, подгонял: торопись, мол, иначе замерзнешь.
Впереди зачернела громада леса. «Акуловский бор», — подумал Сергей. Дальше, он знал, дорога пойдет кружить по логам и увалам, а где-то там, за Волчьим логом, его родная деревня Черемушкино.
В лесу стало вроде потише. Лишь изредка гулко трещали мерзлые стволы пихт да шумно вздыхали вершины сосен.
Неожиданно повалил снег. Он сразу ослепил Сергея, завесил глаза густой, непроницаемой пеленой, засыпал дорогу.
Идти пришлось медленнее. Сергей с трудом нащупывал под ногами плотный накат зимника. А дорога затейливо петляла то вправо, то влево, огибая дремучие сосны, крутые обрывы логов, иногда, казалось, поворачивала назад.
На одном из таких поворотов Сергей сбился с дороги.
Он упрямо пошел целиной, смутно догадываясь, что находится где-то неподалеку от Волчьего лога. Но где, с какой стороны?.. Вот если бы сейчас волшебным светом осветило все вокруг, Сергей сразу же узнал бы где он находится. Ведь здесь ему знакомы каждая тропинка, каждый взгорок, он еще мальчишкой исходил эти лога и увалы вдоль и поперек…
Постепенно Сергей стал выбиваться из сил, пальцы ног закоченели, студеный воздух обжигал легкие.
Лога сменялись увалами, лесные поляны — непроходимой чащей векового бора. Иногда Сергей останавливался, прислушивался: не потянет ли дымком, не взлает ли где собака?
Взбираясь по обрыву, он оторвал ручку от чемодана.
Пришлось взять его под мышку. Поднявшись на взгорок, Сергей решил передохнуть, собраться с мыслями. Он уже подумывал о том, не остаться ли ему в лесу да у костра переждать буран, как вдруг. Показалось ему, что ли?
Словно крохотная звездочка, впереди слабо мерцал огонек. Далеко ли, близко ли, трудно было разобрать, теплился он последней искоркой в потухающем костре — живой, единственный, домашний.
Сергей подхватил чемодан и бросился напрямик. Он падал, чемодан выскальзывал из рук, рыхлый снег забивался Сергею в рукава, за воротник. А огонек впереди все мерцал, звал, манил…
Уже за самоваром, потягивая с блюдца душистый малиновый чай, Сергей спросил у матери:
— Мама, чей это дом с краю деревни, у Волчьего лога?
Ведь я туда вышел на огонек.
Мать удивленно всплеснула руками:
— Неужто запамятовал? Да Анны Степановны дом, учительницы твоей. Она у нас во всей деревне одна за полночь сидит. Далеко ее огонек-то виден. Каждому светит.
БЕРЕЗКА
От Мартыновского до Талицы четыре километра. От Талицы до Мартыновского — тоже четыре. Всего восемь будет. Эго Димка так считает. И правильно считает. Ведь ходит-то он туда и обратно. Каждый день. По восемь километров. В школу. Вот уже пятый год ходит.
По обе стороны дороги поля раскинулись. Телефонные провода над головой гудят. По обочинам донник растет. И ни кустика, ни деревца вокруг.
Только в одном месте, как раз на полпути между деревнями, стоит березка. Тоненькая, беленькая. Зимой она под ветром клонится, будто Димке путь-дорогу указывает. Не заблудись, мол, Димка, в буране! Весной — зеленая, кудрявая, ласково шелестит, будто с добрым утром поздравляет. А вот сейчас, осенью, сыплет березка Димке под ноги звонкие монисты червонного золота. Ничего, мол, для друга не жалко.