Я перебралась к Светочу из Коллегиума через пару дней: мы были счастливы оказаться вместе. Работа и любовь сошлись воедино, словно переплетенные жилы в кабеле; мы больше не отделяли одно от другого.
Нередко мы работали над новыми системами, не утруждаясь одеванием. Сидя совершенно обнаженной с чертежами в руках, я чувствовала одновременно удивительную неловкость и возбуждение; пусть Светоч и говорил в тот момент о науке, но глаза его не отрывались от моего тела, а теплые орихалковые пальцы всегда касались моей кожи, когда он протягивал очередной чертеж.
Часто обсуждения переходили в ласки, и Светоч брал меня прямо там, на рабочем столе, среди чертежей и моделей. Свет играл на наших телах, и душекамни светились в такт движениям; я дотягивалась до электроморфной сети на его висках, сжимая провода чарма и запрокидывая собственную голову назад. Потом мы перебирались на кровать; нередко я оказывалась сверху и тогда осторожно и медленно очерчивала пальцами узор матрицы на его коже. Выгибалась, принимая Светоча в себя (мы нередко шутили, что глядя мне в глаза в эти минуты, он радуется своему имени: так, по его словам, сиял мой взгляд). Его пальцы сжимали мои бедра, и я чувствовала, как в них скользят миниатюрные поршни и ощущала вибрацию крошечных моторов из орихалка и нефрита.
Однажды мы опробовали нечто новое: Светоч заказал и установил миниатюрный кристалл, обвитый волокнами красного и зеленого нефрита – Тысячекратный Расчет Куртизанки, лучший из Алхимических чармов искусства любви. За несколько дней мы испытали множество техник и поз… нет, это звучит слишком механически. Не передает того наслаждения, которое приносит гибкое тело любимого и то, как глубоко он проникает в тебя, как ритмично движется, и как ты понимаешь – что желанна. И как бы тела ни изогнулись – он будет ласкать тебя так, что в теле вспыхивают маленькие молнии удовольствия.
Это ли не счастье?
Но многого я не знала, и иная сторона жизни открылась мне лишь после одного разговора; он состоялся, когда я отправилась на техосмотр осветительных систем. Это ведь едва ли не самое важное в Висанте: наш город дарует свет всему Нураду, и сам должен быть освещен.
Первые несколько участков были в безупречном состоянии. На третий духи-программы подали несколько жалоб, и настало время ремонта; к счастью, платформа для работы находилась как раз у проблемных узлов.
Я подняла обвитую кожаными ремнями левую руку; закрепленный на ладони аметистовый диск в орихалковой оправе мягко засиял, испуская конус фиолетового света. Луч остановился на механизмах, и несколько участков замерцали пурпурно-белым; вот они, поломки.
Что ж, похоже, ничего страшного, справиться можно легко. Я склонилась над узлом, надвинув очки точности на глаза и подкрутив верньер на их дуге. Механизм мгновенно приблизился, стали различимы мельчайшие детали, чего я и хотела; теперь оставалось лишь извлечь инструменты и приняться за работу.
Меня всегда очень увлекал ремонт. А в тот раз, к тому же, рядом то и дело вырывалась шипящая струя пара. Поэтому я и не услышала грохочущих позади шагов и резко вздрогнула, когда мощный низкий голос позвал:
– Люминор Амана.
Я мигом обернулась, и встретилась со светящимися зеленым светом глазами. Моя площадка отходила от стены в десяти футах от плит, пришедший же стоял на полу – но смотрел на меня сверху вниз. И я его знала.
Несокрушимый Фабричный Молот был юн по меркам Колоссов: ему минуло едва ли сто десять лет. Но он уже успел перешагнуть порог сверхчеловеческой Эссенции и выйти из чанов обновленным – в пятнадцатифутовом теле из тяжелых пластин белого и зеленого нефрита, с неподвижной маской вместо лица… хотя она и повторяла его прежние черты. Я даже их помнила: видела Молота девять лет назад, когда он еще не стал Колоссом.
Как и многие Нефритовые, он был ближе к людям, чем другие касты. Даже достигнув нового этапа существования, он сохранил обличье человека, пусть и увеличился в размерах.
– Чем могу помочь, мастер Молот? – спросила я, поднимая очки на лоб.
– Я не помешал работе? – вместо ответа отозвался Алхимический; его голос напоминал о гудении механизмов.
– Нет, что вы, – улыбнулась я, – уже почти все готово.
– Прекрасно, – кивнул Нефритовый. – Иначе беседа со мной точно бы отвлекла вас от работы.
Я невольно насторожилась.
– Я знаю, как развиваются ваши отношения со Светочем, – напрямую сказал Молот.
– Откуда? – вздрогнула я. Он был прямолинеен еще в бытность Защитником, но это заявление застало меня врасплох.
Алхимический чуть повернул голову; блики света на неподвижной нефритовой маске сложились в улыбку.
– Я не любитель собирать слухи, но они все же ходят, и к ним трудно не прислушаться. Это не сплетни, люминор; все рады за вас и уж тем более – рады за Светоча. Вы оба – хорошие дети Бога-Машины и заслужили друг друга.
Я покраснела, надеясь, что при слабом свете это не заметно. Но стоит ли надеяться? У Молота наверняка установлены усиленные визоры.
– Благодарю, мастер Молот, – склонила я голову. В душе лучом фонаря-артефакта блеснула радость: если старшие Алхимические одобряют, то…
– Но, – продолжил Нефритовый, – не все так просто в ваших отношениях.
Я замерла, отчаянно стараясь вспомнить, не существуют ли все-таки какие-то критерии… неужели я действительно не подхожу Светочу? Да, он слишком добр, чтобы вспоминать о таких правилах, но если… Да нет, кто-нибудь бы обязательно сказал раньше!
Молот уловил мое замешательство, успокаивающе поднял руку. Прозвучал вопрос, снова заставивший вздрогнуть:
– Вы знаете, что такое «Ясность»?
– Довольно смутно, – покачала я головой. – Луч Воплощенного Света говорил в проповедях о том, что это состояние, приближенное к Богу-Машине, и Алхимические могут в него войти.
Нефритовый испустил тихий вздох, и тонкие струи пара вырвались из-под пластин на плечах.
– Луч – великолепный лектор, – сказал он, – но он редко бывает точен в деталях. Ясность – действительно благо для ученого, военного и любых других, кто старается сделать общество эффективным и обеспечить его работу. Как и следует из названия – она проясняет сознание, обостряет интеллект, позволяет значительно быстрее рассчитывать эффективные методы решения проблем и убирает все, что затуманивает восприятие.
Перечисленное Молотом казалось настоящим чудом; какой ученый не мечтает о таком сознании? Какой специалист не хочет обрести способность мгновенно и четко видеть результат, которого надо достичь?
Но Нефритовый завершил:
– Сюда же входят и чувства.
– Что?
Я сжала холодный поручень, отразившийся от металла свет сканера просочился сквозь пальцы, окрасив их фиолетовым заревом.
– Чувства, – повторил Молот. – Ясность сближает нас с сознанием Бога-Машины, но взимает цену; нельзя одновременно пылать страстью и действовать с предельной эффективностью, нельзя любить – и бесстрастно выбирать, нельзя ненавидеть – и отпускать врага, когда это потребуется.
Он чуть покачал головой; блики светильника придали маске печальное выражение.
– Ясность копится не сразу, она возрастает и убывает. Но когда она высока – то можно не надеяться, что в глазах Алхимического будет видно чувство. Любить Возвышенного можно так же, как и смертного – но любовь к Алхимическому еще и несет с собой ответственность. Возлюбленному Возвышенного надо мириться с его Ясностью – и помогать ее сбрасывать, когда он уже не нуждается в просветлении сознания.
– Но почему Светоч не сказал?.. – только и смогла я выдавить.
Молот запрокинул огромную голову, и лучи светильника обратили нефритовую маску в ровную сияющую поверхность.
– Он молод. Он очень умен – но ему просто еще не приходилось сталкиваться с тем, как Ясность стирает чувства… а, возможно, в его жизни и не было истинно сильных чувств, о которых можно было бы пожалеть, услышав зов святых программ Бога-Машины.
Я закрыла глаза, стараясь собраться с мыслями. Как хорошо, что нас в Коллегиуме учат сосредотачиваться на задаче, не теряться и не отступать, пока погасший свет не зажжется снова.
– Как она растет? – спросила я.
Молот одобрительно хмыкнул – а может, просто щелкнул какой-то из его внутренних механизмов.
– Ясность растет, когда Алхимический долгое время обходится без контакта с людьми… именно с людьми, не с другими Возвышенными или духами. Минимум неделя – и Ясность поднимется в душе и разуме на ступень выше. Она растет, когда Алхимический идет наперекор себе, тому, что им движет. И… когда он приказывает установить себе определенные чармы, обычно очень полезные и сильные, но черпающие эту силу из сближения с разумом Бога-Машины. Учтите, люминор – Светоч давно уже хранит в памяти протоколы взаимодействия Человека-Машины.
Я вздрогнула снова, вспоминая, как касалась лба Светоча, и проводила пальцами по адамантовому кольцу вокруг его душекамня. Как-то раз я спросила, и он ответил, что это устройство помогает ему плести протоколы, касаясь Замысла Творца.
– Верно, – кивнул Молот, глядя прямо на меня. – Ясность уже закрепилась в его душе. Ему нужно совсем немного, чтобы взглянуть на мир чистым взором машины.
Очень медленно я склонила голову.
– Благодарю вас, мастер Молот.
– За это не стоит благодарить, – пророкотал Нефритовый. – Берегите себя и берегите Светоча, люминор. Вы оба умеете не только работать, но и чувствовать. Не то умение, которым стоит жертвовать.
Слова Молота потрясли меня; за каждым из них чувствовалась уверенность и грусть. Впервые я задумалась о том, почему многие перешагнувшие порог столетия Алхимические не спешат обращаться в Колоссов; сама эта форма уже отдаляет их от людей.
Предупреждение пришлось очень вовремя. В следующем же месяце Нурад оказался ближе к опасным регионам; здесь всегда была высока теосейсмическая активность, и надо было подготовиться к возможным сотрясениям и разломам.
Нам пришлось разлучиться – я с другими люминорами работала над укреплением энергетических цепей и готовилась к извлечению душ, если будут жертвы. Светоч же вместе с несколькими иными Защитниками много времени проводил на окраинах, укрепляя границы города протоколами и воздействием мощных чармов. Я не сразу вспомнила о предупреждении Молота: слишком уж много выпало работы.