— Смотря чем готов поступиться взамен, — она явно надеется, что я сейчас возьму да и самоликвидируюсь.
На что азарт во мне, разумеется, выкидывает средний палец. Но предмет обсуждения всё же надо бы уточнить.
— Например?
Ася пару секунд смотрит мне в глаза и с каким-то мрачным торжеством выпаливает:
— Готов ради секса не пытаться учить меня, как жить? Не устраивать сцен ревности? Не претендовать на мою свободу? Может, сменить страну, если понадобится?
Нет, она издевается? Я в перспективе любовь предлагаю. Что за торгово-рыночные отношения мне пытаются впарить?!
С трудом давлю резонный порыв послать идиотку на все четыре стороны. Убеждаю себя, что во мне сейчас кипит тестостерон и распирает от потребности куда-то выплеснуть желание, а она просто первая оказалась рядом. Ещё и условия ставит. Бредовые. Но и это не срабатывает. Вот совсем.
— Конечно, — изображаю едкий восторг. — Всегда мечтал носить рога, бросить больную бабушку, друзей и сорваться куда-нибудь в Зимбабве ради перепиха. Ты это хотела услышать?! Послушай, Ася, у меня есть гордость и есть семья. И это не то, через что я решусь переступить даже в шутку.
Мы стоим друг напротив друга под фонарём у арки. На границе между относительным уединением и шумом людной площади.
Она не дышит. Я нервно и глубоко затягиваюсь, будто заполняя лёгкие за двоих.
— Да, именно это мне и нужно было услышать, — в ровном голосе ни обиды, ни осуждения. Может, незначительная грусть.
Неожиданно, но это отрезвляет.
Ася выросла в казённых стенах, среди чужих людей. Логично, что ей незнакома привязанность к дому и чуждо понятие кровной связи. Это мне для счастья обязательно нужны родные стены. Она привыкла скитаться. И не факт, что от меня не сбежит, устав от однообразия. Мы настолько разные, что дальше просто некуда.
Дым проходит по горлу, распирая лёгкие горечью. Сволочь я раз сорвался. Девчонка не виновата. Никто не виноват, что жизнь такая сука.
— Прости, Солнце, — отщёлкиваю окурок в урну, не зная, что ещё можно сказать. Невнятное сожаление лезет внутрь, застревая в горле битым стеклом.
— За что — за правду? Да ну брось, — бросает Ася слегка отстранённо, затем переводит взгляд на свернувшуюся калачиком под аркой дворняжку. — Всё резонно.
Уверен, в её чудесно-рыжей головушке сейчас прокладывается соответствующая параллель.
— Ась, — зову устало. — Я, вообще-то, предлагаю тебе не только секс, но и всё то немногое, что сам имею.
Уверен ли я, что не затягиваю этим петлю на своей шее? В душе не ебу.
Меня тянет к ней невыносимо, а чем оно выльется, покажет время.
— Если ты не против, то я первой займу ванную. Вырубаюсь.
Моё откровение Ася игнорирует. Чудесно, что сказать.
Понятия не имею, какой нужен суперклей, чтобы скрепить наши две крайности. И на черта оно мне вдруг вообще стало необходимо.
До квартиры добираемся каждый в своих мыслях. Зато, когда распахиваю дверь, Ася выглядит намного увереннее. Правда, держится на расстояние большем, чем когда-либо.
На плите разогревается мамино жаркое. Шум льющейся воды рождает в мозгу соответствующие картинки. Увлёкшись, пару раз прохожусь ножом по пальцу пока нарезаю хлеб. Мне определённо тоже нужно под душ. Холодный. Иначе за спокойный ужин не ручаюсь.
Спустя бесконечность попыток избавиться от навязчивых фантазий, Ася заходит на кухню в своём бесформенном тёплом халате, в котором её фигурка выглядит особенно хрупко, ничтожно ломко. Щуплый воробышек. Мне даже становится стыдно за свои пошлые мысли.
— Ванная свободна.
— Подождёшь меня? Поужинаем вместе, — не удержавшись, ласково касаюсь кончиками пальцев её щеки.
Ася отшатывается.
— Какой в этом смысл? Мы уже выяснили, что не подходим друг другу. Нет.
Твёрдый тон осекает мой порыв. Но не намеренья.
— Меня такой итог не устраивает, — отзываюсь честно. — Что нам мешает всё изменить?
Она моментально напрягается, будто все мышцы разом окаменели.
— Стас, просто найди себе подходящую девушку. Зачем усложнять?
— Я, кажется, начинаю влюбляться. В тебя.
— Тем более, — горький выдох колет недосказанностью. — Я в твоей жизни проездом.
— Тогда я сделаю так, что ты захочешь остаться, — отзываюсь упрямо.
Глава 15
— Бля-я-я… — негромко стону, упираясь лбом в запотевшую плитку.
Контрастный душ частично проясняет мысли. Но лучше б напрочь их стирал.
Мне срочно нужна кнопка Delete: бутылка джина или шмаль. Можно амнезию. Желательно перманентную. Потому что пока я прокладывал путь к Асиному предающему телу, меня начали предавать мозги.
«Я, кажется, начинаю влюбляться. Бла-бла-бла».
Идиот, что сказать.
Любой вменяемый пикапер подтвердит, что так нельзя! Нельзя показывать свои чувства той, кто тебя динамит. Каждый рано или поздно встречает ту особенную, от которой не только член колом, но и мурашки по коже. Встречает, и встаёт перед вопросом: а как её, упёртую, в себя влюбить? Ни Лис, ни Север, ни даже я не стал исключением. Но к каждому сердцу нужен уникальный ключик, и это далеко не всегда слова любви.
Если словами Казановы: «Мужчина, который говорит женщине о своей любви, есть дурак». Это прямо про меня. Всё равно Ася не может не видеть, что нравится мне, но фишка как раз таки в том, что стопроцентной уверенности у неё быть не должно.
Итак, что мы имеем в итоге: я щеголял перед ней в костюме Адама, спать уложил, завтраком накормил, с работы проводил. В итоге Королёв маньяк, только и думающий о совокуплении, а она… всё равно несвободна! Гонит. Не знаю, чем я Асю не устраиваю, но нет у неё никого. Я не могу так ошибиться.
Задумавшись, растираюсь полотенцем так яростно, что начинает гореть кожа. Зато определяюсь с тактикой. Если оставить всё как есть, то ничего мне не светит. Следовательно, Асю нужно спровоцировать.
Существует такой интересный психологический момент: чем больше в тебя вложено эмоций и переживаний, тем больше тебя ценят. Если совсем просто: мужчина, который заставляет о себе думать, на порядок желаннее, чем тот, что докучает девушке сутки напролёт. Это аксиома.
Ладно, бёдра для приличия обернул — мысленно сжимаю яйца в кулак, и иду штурмовать неприступную крепость. Не оставляя себе времени передумать, рывком открываю дверь. Но…
Образно роняю челюсть на пол.
Возмутительно.
Хрусталёва вместо того, чтобы меланхолично смотреть в окно, сокрушаясь из-за нашей первой ссоры, преспокойно лежит поперёк кровати. Одной рукой подпирает подбородок, второй держит перед собой планшет и что-то мило чирикает на грёбаном французском.
Говорила мне бабушка: «Учи, Станислав, язык аристократов. Пригодится». Накаркала.
Нет, я по бумажке чего-то, может, пойму. Всё-таки пытался порадовать старушку. Но, как любой подросток, в первую очередь заинтересовался матерными словами. Ими по большей части и ограничился.
Ася, не переставая широко улыбаться собеседнику, посылает мне вопросительный взгляд. А я б и рад сказать, что зайду чуть позже, но тут мужик, с которым она общается вдруг выдаёт знакомое мне словосочетание: ma bite…
Кажется, слышу, как скрипят мои зубы.
Чего?!
Грохочущий поток сознания в момент накидывает с десяток подходящих контекстов. А суть одна: «bite» этот, куда ни вставь — будет «член».
То есть, со мной она пойти на свадьбу не хочет, зато трепаться с кем попало о мужском достоинстве — за милую душу?!
Решение настигает со всей внезапностью крутых виражей. Не знаю, какое там у лягушатника хозяйство, а я размером своего вполне доволен, благо ни душ, ни шок не сбили боевой настрой. Поэтому, игнорируя жест Аси, указывающий на дверь, мрачно обхожу кровать и останавливаюсь прямо позади неё. Что, безусловно, выглядит не очень-то вежливо, но когда такие мелочи меня останавливали.
— Bonjour! — гаркаю единственное приветствие, которое мне удаётся вспомнить.
Не уверен, это именно «Здравствуй» или дословно «Доброго дня» поздним-то вечером. Да и неважно. Главное, чтобы мой «bite» было хорошо видно. Для чего, собственно, и ослабляю полотенце, наглядно показывая внушительный градус наших с Хрусталёвой отношений. Пусть валит, басурманин, землячек ублажать.
Мужик, кстати, даже на вид утончённый француз, моим манифестом проникается влёт. Аж не по себе как-то становится. Ася, и та в душе таращилась с меньшим энтузиазмом.
— Salut! — после непродолжительной паузы отмирает лягушатник. Что-то пулемётной очередью начинает картавить. На что Ася, наконец, оборачивается, делает большие глаза и кидает в меня распечатанным йогуртом.
Белесая жижа с банановым запахом шлёпается мне на грудь. Меткая, зараза.
— Oh, pardon! — это она уже собеседнику, лихорадочно тыкая по иконкам на сенсоре. — Au revoir, Jean!
Ну вот, совсем другое дело.
— Прежде чем ты закатишь скандал, хочу сказать в своё оправдание, что твой Жан — обычный Ваня. Тот, который дурачок, — выпаливаю скороговоркой, так как опыт подсказывает мне, что взбешённую женщину уже не перебить. — Где, чёрт побери, его ярость? Где экспрессия?
Я б уже точно билеты на самолёт заказывал.
— Ты, наверное, имел в виду радость? — не оборачиваясь, бросает Ася. — Жан — мой друг. И никем другим быть не может.
Голос командирский, злой. Она повёрнута полубоком. Халат обтягивает аппетитный зад, одна нога раскрыта до середины бедра. Моё угасающее от голода сознание лихорадочно пытается выгрести из пучин тёмного бессознательного, но тормозит в районе тонких лодыжек. Хочу почувствовать их на своих плечах, и всё тут.
— Внезапно, — инстинктивно сглатываю, заставляя себя отвести глаза. — Это из-за него, что ли, весь сыр-бор с твоей несвободой? Прости, Солнце, но это финиш. Неужели тебе настолько всё равно за кого выскочить замуж? Лишь бы прописка за бугром.
— Тебе шампунем остатки мозгов вымыло, Королёв?
— Он рассказывал тебе про свой агрегат, — обличительно щурюсь.