В тот вечер, я помню, холод пронизывал до костей, дождь на островах лил как из ведра, и вдали от огней парома, в черноте, было слышно, как рычит море, словно вечно голодный рассерженный зверь. Из-за адского шума восьми тысяч лошадиных сил и порывов ветра, воющего у нас в ушах, она повысила голос. Я сделал то же самое:
— ЧТО? Что ты говоришь?
Она поморгала, опустила глаза, снова подняла.
— Я знаю, мне следовало поговорить с тобой об этом гораздо раньше, но…
— О чем поговорить? — сказал я. — Наоми, о чем?
Из-за проклятого шума я тоже был вынужден кричать, чтобы меня услышали.
Паром качнуло, заставив нас почти танцевать на месте. Мы находились на нижней палубе, открытой всем ветрам, рядом с машинами, в то время как другие пассажиры уютно посиживали внутри, в тепле, на крепко закрытой палубе, рассказывая друг другу события минувшего дня.
Это Наоми настояла на том, чтобы спуститься сюда. Словно не хотела, чтобы нас видели вместе.
— Генри, я хочу, чтобы мы сделали перерыв. Паузу… На некоторое время… Чтобы во всем разобраться. Кое-что произошло. Мне нужно поразмыслить… И во всем разобраться…
— Что? Что ты такое говоришь? В чем разобраться?
Я не мог понять, какое это имеет отношение ко мне. От ветра тонкая каштановая прядь выбилась из-под капюшона. Наоми подняла глаза, ее взгляд остановился на мне.
— Генри, я обнаружила правду.
Она посмотрела на меня в упор. У Наоми были глаза цвета аметиста с оттенками незабудок и лазурита, с темным, почти черным кружком вокруг радужки, и опаловая роговица: глаза кошки.
— Какую правду? — спросил я.
У меня закружилась голова. Мир вокруг поплыл.
— Я обнаружила, кто ты такой.
Вот. Так все и началось.
Расставание — одно из тех, какие случаются миллионами каждый год в эпоху, когда все хотят счастья, но не хотят платить за это свою цену. В ту осень нам было по шестнадцать.
— Кто я? Но, послушай, о чем ты таком говоришь?
На этот раз Наоми не ответила.
— К чему все эти тайны? — спросил я. — Почему ты перестала писать мне сообщения, почему избегаешь меня? Что происходит, Нао?
Внутри все скрутилось тугим узлом. Вот уже целую неделю по утрам, едва проснувшись и созерцая пустой экран телефона, я чувствовал покалывание в сердце.
Больше нет эсэмэсок…
Всякий раз это наблюдение вызывало у меня приступ тошноты. Раньше не проходило и дня без короткого и нежного «с добрым утром». Всего три слова, каждое из которых свидетельствовало о глубине ее чувств. Нечто подобное я посылал ей каждый вечер. Перед тем как уснуть.
Вчерашнее послание было немного напыщенным. Там говорилось:
«Ничто нас не разлучит. Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда».
Знаю, что такое разрыв.
Я видел Джоша Ландиса, очень бледного, готового расплакаться, в том захудалом пабе, когда Кейси Хиншоу объявила ему, что все кончено. Я видел Тесс Персон, отличную девушку, несколько недель пребывавшую в раздрае, когда эта сволочь Шэнна Макфадден распространил видео, где Дэнни Ловаш, бывший дружок Тесс, клянется и божится, что Тесс для него ничего не значит. Знаю, что такое разрыв.
Но не мой, не наш с Наоми.
Только не мы.
С нами такое не могло произойти. Мы — это на всю жизнь. JMNS[2] — пока смерть не разлучит нас. Это была наша мантра.
Знаю, что вы думаете: «Шестнадцать лет…»
Ну и что? Некоторые люди начинают встречаться в этом возрасте и остаются вместе на всю жизнь. Я смотрел на Наоми. В тот вечер она выглядела грустной. Бесконечно грустной. Откуда исходила эта грусть? От меня? От кого-то другого? Вопросы бились о стенки моего черепа, как волны о корпус парома. Это ведь моя подружка, девушка, которую я люблю. Та, с которой я хотел провести всю оставшуюся жизнь. Проклятье, меня охватило такое чувство, будто мои внутренности пожирает дандженесский краб.
— Черт возьми, может, скажешь мне наконец, что происходит? Что я такого сделал? У тебя появился другой, так?
Сам того не желая, я повысил голос до крика.
В первый раз за все время разговора она пристально посмотрела на меня, и я почувствовал, что между нами даже не пропасть, а бездна, световые годы. Еще несколько недель назад мы были так близки. А теперь бесконечно далеки.
— Наоми…
Я протянул руку и осторожно поймал ее палец.
— ОСТАВЬ МЕНЯ!
Я испытал потрясение. Наоми резко высвободилась, как если б случайно сунула палец в розетку, словно ей отвратительно само мое прикосновение. И она отступила.
На шаг…
Затем на два…
И вдруг разрыдалась.
— Ты что, не видишь, что происходит? — выкрикнула она, вытирая текущие по щекам слезы и отступая еще дальше. — Ты не видишь, что этот остров с нами делает, с твоими друзьями и с тобой? Ты не понимаешь, что все скоро закончится?
Я спросил себя, о чем, черт возьми, она говорит.
— Что значит «скоро закончится»? При чем тут мои друзья? — недоверчиво произнес я. — И о чем ты вообще говоришь?
Я сделал шаг к ней, но она шагнула назад.
Я сделал еще один шаг…
Она отступила на такое же расстояние…
Это походило на танец — но танец опасный, зловещий и горький.
Мы покинули убежище — главные палубы в центре корабля, и сверху на нас полился ледяной дождь, молотя по голове, стекая по затылку под воротник, но я не обращал на это ни малейшего внимания.
— Наоми, — нежно повторил я.
И снова шагнул вперед.
Она отступила.
— Не приближайся.
Ее бедра уже касались планшира, там, где он был опасно низким: почти в самом носу парома. От падения в бушующие волны вас удерживает только цепь. На этот раз ей действительно пришлось остановиться.
— Напоминаю тебе, что это и твои друзья, — проговорил я. — Разве мы не были всегда лучшими в мире друзьями? Разве мы не считали себя семьей? Мне подобный, мой брат — помнишь?
Наоми с отвращением покачала головой.
— Уходи, — выдавила она сквозь рыдания. — Пожалуйста, уходи.
Теперь в ее голосе звучало что-то другое. Это был страх. Она боялась меня. Как, ну как такое вообще может быть возможно?
— Наоми…
— Пожалуйста, Генри.
Она заикалась, слезы — или все-таки дождь — струились по ее щекам. За спиной ревело голодное море. Его белые гребешки взрывались, будто гейзеры, высокие, как дом, у носовой части, в пяти метрах от нас, и хлопья пены периодически оседали на наших лицах.
Я схватил ее за запястья.
— ПУСТИ МЕНЯ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!
Она закричала. Дурным голосом. Это меня разозлило.
Я сделал движение.
Лишнее движение.
Я стал трясти ее как грушу, пытаясь привести в чувство. Да, прямо рядом с планширом, в паре сантиметров от зияющей бездны. Знаю, могло показаться, что я обезумел. Наоми взвизгнула и принялась отбиваться. Как истеричка. Она выглядела так, будто чертовски боится. Наверное, подумала, что я собираюсь толкнуть ее за борт. Как ей такое могло прийти в голову? Как она хоть на миг могла предположить, что я на такое способен? Пожалуй, именно это тяготит меня больше всего.
Наоми изо всех сил оттолкнула меня, и я упал, не удержавшись на ногах, прямо на залитую водой палубу. Новое облако пены окатило меня, как из душа. Наоми пошатнулась и на секунду зависла над бездной. В жутком онемении я смотрел, как ветер треплет ее капюшон, волосы развеваются, будто танцуя, глаза вытаращены от ужаса, а за ее спиной углубления и холмы черной воды в бахроме пены…
— Эй! — взревел работник парома, скатываясь по ступенькам. Должно быть, он увидел нас в окно рубки или, скорее всего, в камере внешнего наблюдения. — Что вы здесь творите?!
…но в последний момент Наоми удалось восстановить равновесие резким движением поясницы, чем она и воспользовалась, чтобы обогнуть работника и исчезнуть на лестнице, ведущей на верхние палубы.
— Наоми!
Я бросился за ней, но она уже исчезла наверху лестницы. Этот тип схватил меня за рукав.
— Поднимайтесь наверх! — заорал он. — Сдурели совсем, что ли? Опасно, неужели не понимаете?
О да, это я прекрасно понимал.
Я взобрался по лестнице, перешагивая через ступеньку, бросил рассеянный взгляд на свисающую с потолка камеру, в обзоре которой находилось все это тесное пространство сверху донизу.
Я искал ее. Повсюду. На закрытых палубах, в толпе пассажиров, сидящих вокруг столов или в креслах, стоящих рядами; среди тех, кто зависал в баре, среди посетителей туалетов, среди остальных учеников школы, даже снаружи, на открытых палубах, — там, где в такую ночь не было ни единой живой души и где ветер завывал сильнее всего.
Никакой Наоми.
Нигде.
Я вернулся за наш стол; по моему лицу текла вода, волосы и одежда — хоть выжимай. Чарли заметил меня первым и удивленно вылупился:
— Черт, Генри! Ты мокрый насквозь! А где Наоми?
— Не могу найти, — ответил я.
Кайла и Джонни подняли глаза от своих смартфонов.
— Что? Но вы же были вместе, вас видели, когда вы спускались…
— Мы подумали, что вы хотите заняться «этим» в машине, — улыбаясь, добавил Джонни.
Я никак не отреагировал.
— Генри, что происходит? — спросил Чарли, заметив мое состояние.
— Не знаю, куда она пошла… Я повсюду ее искал… но так и не нашел…
— Но вы же были вместе.
— Я знаю… знаю.
— Так. — Чарли встал, бросил взгляд на двух остальных: — Вы остаетесь здесь. Если она появится, позвоните. А мы идем искать Наоми.
Мы возобновили поиски, прошли всюду, где прошел я.
Внезапная вспышка в памяти. Мысленно я снова пробегаю переходы и залы, рассматривая лица, вглядываясь в силуэты. И кое-что привлекло мое внимание. Например, присутствие на борту Джека Таггерта. Он сидел в глубине зала, перед дверью, ведущей в заднюю часть корабля, и, несмотря на час пик, за столом, кроме него, никого не было. Все присутствующие на борту — или почти все — знали Джека лично и не имели никакого желания с ним