Море одно, ночь одна, лодка одна погребла.
Всякий грустит по своим покойникам, по Никодике ж
Плачут не только друзья, но и весь город скорбит.
Памятник я Феогнида Синопского, Главком воздвигнут.
Здесь он поставил меня, старую дружбу почтив.
Лишь погляжу на надгробье Мегакла, становится сразу,
Каллия, жалко тебя: как ты терпела его?
Странник, мы жили когда-то в обильном водою Коринфе,
Ныне же нас Саламин, остров Аянта, хранит;
Здесь победили мы персов, мидян и суда финикийцев
И от неволи спасли земли Эллады святой.
День, в который Гиппарх убит был Аристогитоном
И Гармодием, был светлым поистине днем.
Память почту ее: здесь безымянной лежать ей не пристойно,
Скончавшейся супруге Архенавта,
Славной Ксантиппе, потомку того Периандра, что когда-то
Царил в высокобашенном Коринфе.
В этой могиле лежит Архедика, дочь Гиппия — мужа,
Превосходившего всех в Греции властью своей.
Муж и отец ее были тираны, и братья, и дети,
Но никогда у нее не было спеси в душе.
Эта могила, прохожий, не Креза, а бедного. Впрочем,
Сколько она ни мала, будет с меня и ее.
Женщины эти за греков и с ними сражавшихся рядом
Граждан своих вознесли к светлой Киприде мольбы;
Слава богине за то, что она не хотела акрополь,
Греков твердыню, отдать в руки мидийских стрелков.
Думаю я, и по смерти своей, и в могиле, Ликада,
Белые кости твои все еще зверя страшат.
Памятна доблесть твоя Пелиону высокому, Оссе
И киферонским холмам, пастбищам тихих овец.
Был Адимант у афинян архонтом, когда за победу
Чудный треножник как приз Антиохида взяла.
Хор в пятьдесят человек, хорошо обученный искусству,
Ей снарядил Аристид, сын Ксенофила, хорег;
Славу ж учителя хора стяжал себе сын Леопрепа, —
Восемь десятков уже числивший лет Симонид.
Греции и мегарянам свободную жизнь увеличить
Сердцем стремясь, мы в удел смерть получили — одни,
Пав под высокой скалою Евбеи, где храм Артемиды,
Девы, носящей колчан, славный в народе, стоит,
Или у мыса Микалы; другие — вблизи Саламина,
Где финикийских судов ими погублена мощь;
Те, наконец, на равнине Беотии — пешие, смело
В битву вступили они с конною ратью врага…
Граждане наши за это на площади людной Нисеи
Памятник нам возвели, честью великой почтив.
Помер я — рад Феодор; а сам помрет, так другие
Будут рады тому. Все мы у смерти в долгу.
Вот он, смотри, Фоогет, победитель в Олимпии, мальчик,
Столь же прекрасный на вид, как и искусный в борьбе,
И на ристалищах ловко умеющий править конями.
Славою он увенчал город почтенных отцов.
Филона сын Диофон победил всех на Истме и в Дельфах
В беге, метанье копья, диска, в прыжках и борьбе.
Милона славного это прекрасная статуя; в Писе,
Семь одержал он побед и поражений не знал.
Мне, козлоногому Пану, аркадцу, враждебному персам,
Верному другу Афин, место здесь дал Мильтиад.
Нет у людей ничего долговечного. Истину эту
Выразил лучше всего славный хиосец,[18] сказав:
«Так же, как листья деревьев, сменяются роды людские».
Редко, однако же, кто, слушая эти слова,
Воспринимает их сердцем своим — потому что надежда
В каждом живет, с юных лет укореняясь в груди.
Каждый, пока не увял еще цвет его юности милой,
Много несбыточных дум носит в наивном уме;
Мысли о старости, смерти грозящей его не тревожат,
Нет до болезней ему дела, пока он здоров.
Жалок тот неразумный, кто даже подумать не хочет,
Что ненадолго даны смертному юность и жизнь!
Ты же, постигнувший это, ищи до самой кончины
Благ, от которых душе было б отрадно твоей.
ЭПИХАРМ
Мертв я; мертвый — навоз, и земля состоит из навоза.
Если ж земля — божество, сам я не мертвый, но бог.
ЭСХИЛ
Черная здесь одолела воителей храбрых Судьбина:
Пастбищ родимых оплот, в битве они полегли.
Осса могильной землею героев тела одевает;
Мертвым достался навек славы бессмертной удел.
Евфорионова сына, Эсхила Афинского кости
Кроет собою земля Гелы, богатой зерном;
Мужество помнят его Марафонская роща и племя
Длинноволосых мидян, в битве узнавших его.
ВАКХИЛИД
К славному хору картеян, владычица Ника, Палланта
Многоименная дочь, ласково взоры склоняй
И Вакхилиду кеосцу увенчивай чаще, богиня,
На состязаниях Муз кудри победным венком.
В поле за стенами града святилище это Зефиру,
Щедрому ветру, воздвиг муж благодарный Евдем,
Ибо Зефир по молитве его от праха колосьев
Зерна отвеять помог легким дыханьем своим.
СОФОКЛ
Песнь Геродоту сложил Софокл, когда от рожденья
Свыше пятидесяти пять он насчитывал лет.
Гелиос, о Еврипид, а не мальчик меня, распаляя,
Так обнажил; а тебя, жен обольститель чужих,
Ветер студеный застиг. Тебе не пристало Эрота
В краже одежды винить, сея в чужой борозде.
АЛКИВИАД
В воду меня погружай комедийной купели! Без шуток
Будешь тонуть у меня в горькой пучине морской.
ЕВЕН ПАРОССКИЙ
Лучшая мера для Вакха — без лишку, ни много, ни мало;
Иначе к буйству он нас или к унынью ведет.
Любит он с нимфами[19] смесь, если три их и сам он четвертый;
Больше всего и к любви он расположен тогда.
Если же крепок, он духом своим отвращает эротов
И нагоняет на нас сходный со смертию сон.
Если и ненависть нам и любовь причиняют страданья,
Лучше пусть буду страдать от уязвлений любви.
Смелость, с умом сочетаясь, бывает нам очень полезна;
Но без ума только вред людям приносит она.
ХЕРИЛ
Зная, что смертным родился, старайся питать свою душу
Сладостной негой пиров, — после смерти ведь нет нам отрады.
В прах обратился и я, Ниневии великой властитель.
Только с собой и унес я, что выпил и съел и что взято
Мной от любви; вся же роскошь моя и богатства остались.
Мудрости это житейской мое поучение людям.
ЕВЕН АСКАЛОНСКИЙ
Путник, ты зришь Илион, гремевший некогда славой,
Некогда гордый венцом башен высоких своих.
Ныне пожрал меня пепел времен; но в песнях Гомера
Все я стою, защищен медным оплотом ворот.
Мне не страшны, для меня не губительны копья ахейцев:
Я у всех Греции чад буду всегда на устах.
АНТИМАХ
Чуждая войнам, зачем ты взялась за Ареево дело?
Кто, о Киприда, тебя в эти доспехи облек?
Сердцу милы твоему лишь эроты да радости ложа,