Любишь кроталов ты треск, воспламеняющий страсть.
Копья кровавые брось, — ведь это оружье Афины, —
И с Гименеем опять, богом кудрявым, дружи.
ПАРРАСИЙ
Муж, ревнитель добра, Паррасий, эфесянин родом,
Знающий толк в красоте, эту картину писал.
Также родитель его, Евенор, да будет помянут:
Первый художник страны эллинов им порожден.
Здесь он таким предстоит, каким ночною порою
Множество раз его видел Паррасий во сне.
Пусть не поверят, но все же скажу: пределы искусства,
Явные оку людей, мною достигнуты здесь.
Создан моею рукой, порог неприступный воздвигся.
Но ведь у смертных ничто не избегает хулы.
ФИЛИСК
Дочь Каллиопы, Молитва прекрасноречивая, ныне
Мудрость яви мне свою, гимн помогая сложить
Лисию, что, перейдя в иные миры по кончине,
Вечно в ином бытии новою плотью живет.
Всю добродетель его восславить хочу в песнопенье;
Даст ему славу оно, честь и бессмертный венок.
Доблесть усопшего друга, любовь к нему в моем сердце
Пусть предо всеми людьми въяве покажет мой гимн.
ПЛАТОН
Я тебе яблоко бросил. Подняв его, если готова
Ты полюбить меня, в дар девственность мне принеси.
Если ж не хочешь, то все же возьми себе яблоко — только,
Взяв, пораздумай над тем, как наша юность кратка.
Яблоко я. Меня бросил влюбленный в тебя, о Ксантиппа!
Что же, кивни головой! — вянешь и ты ведь, как я.
Душу свою на устах я имел, Агафона целуя,
Словно стремилась она переселиться в него.
Я, та Лаида, что гордо смеялась над всею Элладой,
Чей осаждался порог роем влюбленных, дарю
Пафии зеркало; видеть себя в нем, какою я стала,
Уж не хочу, а такой, как я была, — не могу.
Образ служанки наяд, голосистой певуньи затонов,
Скромной лягушки с ее влаголюбивой душой,
В бронзе отлив, преподносит богам возвратившийся путник
В память о том, как он в зной жажду свою утолил.
Он заблудился однажды, но вот из росистой ложбины
Голос раздался ее, путь указавший к воде;
Путник, идя неуклонно за песней из уст земноводных,
К многожеланным пришел сладким потока струям.
Я — мореходца могила, а против меня — земледельца:
Морю и твердой земле общий наследник — Аид.
Море убило меня и бросило на берег, только
Плащ постыдившись отнять, что прикрывал наготу.
Но человек нечестивой рукой сорвал его с трупа,
Жалкой корыстью себя в грех непомерный введя.
Пусть же он явится в нем к Аиду, пред очи Миноса!
Тот не преминет узнать, в чьем нечестивец плаще.
О мореходцы! Судьба да хранит вас на суше и в море;
Знайте: плывете теперь мимо могилы пловца.
Мы — эретрийцы, с Евбеи, зарыты ж, увы, на чужбине,
Около Суз, от родной так далеко стороны.
Шумные воды Эгейского моря покинув когда-то,
Здесь мы в могилах лежим, средь экбатанских равнин.
Славной Эретрии шлем мы привет свой. Привет вам, Афины,
Близкие к нашей земле! Милое море, прости!
Был этот муж согражданам мил и пришельцам любезен;
Музам он верно служил. Пиндаром звали его.
Древней Гекабе, а с нею и прочим рожденным в ту пору
Женщинам Трои в удел слезы послала судьба.
Ты же, Дион, совершивший такое прекрасное дело,[24]
Много утех получил в жизни от щедрых богов.
В тучной отчизне своей, осененный почетом сограждан,
Спишь ты в гробу, о Дион, сердце пленивший мое!
Смотришь на звезды, Звезда ты моя! О если бы был я
Небом, чтоб мог на тебя множеством глаз я смотреть.
Прежде звездою рассветной светил ты, Астер мой, живущим;
Мертвым ты, мертвый теперь, светишь закатной звездой.
Стоило только лишь мне назвать Алексея красавцем,
Как уж прохода ему нет от бесчисленных глаз;
Да, неразумно собакам показывать кость! Не таким ли
Образом я своего Федра навек потерял?
Горькая выпала мне, придорожной орешине, доля:
Быть мишенью для всех мимо бегущих детей.
Сучья мои и цветущие ветки поломаны градом
Вечно летящих в меня метко разящих камней.
Дереву быть плодоносным опасно. Себе я на горе
В дерзкой гордыне своей вздумала плод понести.
Музам Киприда грозила: «О девушки! Чтите Киприду,
Или Эрота на вас, вооружив, я пошлю».
Музы же ей отвечали: «Арею рассказывай сказки!
К нам этот твой мальчуган не прилетит никогда».
Золото некто нашел, обронивши при этом веревку:
Тот, кто его потерял, смог себе петлю связать.
Золото этот нашел, а тот потерял его. Первый
Бросил сокровище прочь, с жизнью покончил второй.
Все уносящее время в теченье своем изменяет
Имя и форму вещей, их естество и судьбу.
Девять считается Муз. Но их больше: ведь Музою стала
И лесбиянка Сафо. С нею их десять теперь.
Пять коровок пасутся на этой маленькой яшме;
Словно живые, резцом врезаны в камень они.
Кажется, вот разбредутся… но нет, золотая ограда
Тесным схватила кольцом крошечный пастбищный луг.
Вакхов Сатир вдохновенной рукою изваян, и ею,
Только ею одной камню дарована жизнь;
Я же наперстником сделан наяд: вместо алого меда[25]
Я из амфоры моей воду студеную лью.
Ты, приближаясь ко мне, ступай осторожнее, чтобы
Юношу не разбудить, сладким объятого сном.
Тише, источники скал и поросшая лесом вершина!
Разноголосый, молчи, гомон пасущихся стад!
Пан начинает играть на своей сладкозвучной свирели,
Влажной губою скользя по составным тростникам.
И, окружив его роем, спешат легконогие нимфы,
Нимфы деревьев и вод, танец начать хоровой.
Сядь отдохнуть, о прохожий, под этой высокой сосною,
Где набежавший Зефир, ветви колебля, шумит, —
И под журчанье потоков моих, и под звуки свирели
Скоро на веки твои сладкий опустится сон.
В Книд чрез пучину морскую пришла Киферея-Киприда,
Чтобы взглянуть на свою новую статую там,
И, осмотрев ее всю, на открытом стоящую месте,
Вскрикнула: «Где же нагой видел Пракситель меня?»
Нет, не Пракситель тебя, не резец изваял, а сама ты
Нам показалась такой, как ты была на суде.[26]
Только в тенистую рощу вошли мы, как в ней увидали
Сына Киферы, малютку, подобного яблокам алым.
Не было с ним ни колчана, ни лука кривого, доспехи
Под густолиственной чащей ближайших деревьев висели