. В 1963 г. Фундаментальной библиотеке АН ГССР удалось получить микрофильм этого сборника. В 1964 г. М. Чиковани издал эти тексты с исследованием и вариантами[52]. Один из текстов оказался вариантом предания о юноше, искавшем бессмертия, известного до сих пор под названием "Земля свое возьмет", или "Красота".
В этом предании юноша, впервые увидевший смерть (смерть отца или убитого на охоте оленя) и узнавший о ее неизбежности, уходит из дому в поисках страны, где можно найти бессмертие. Попадая к чудесному ворону, оленю и дубу, он отвергает предложенную ему возможность долголетия и, перейдя через реку, попадает к чудесной девушке, которую зовут Турпа, т. е. прекрасная. Он узнает, что она так же стара, как мир, однако, очарованный ее красотой, просит разрешения остаться с ней. Бессмертная дева предупреждает юношу, что "земля свое возьмет", что человек не сможет вынести бессмертия. Юноша остается с ней. Проходит тысяча лет. Юноше они кажутся несколькими днями. Затосковав по матери, он уходит, надеясь вернуться. Возвратившись домой, он чувствует свое одиночество в ставшем чуждым ему мире, съедает яблоки, данные ему девой, и умирает (по некоторым вариантам — возвращается к деве).
В шотландском предании "Фаркуер Мак-Нейл" фермер нечаянно попадает к феям. Также нечаянно через шестьсот лет он возвращается домой. Никто не помнит об его исчезновении. "Это так его сразило, что кости его внезапно рассыпались в прах и он рухнул кучей золы на пол"[53].
Тот же мотив встречается и в ирландских сагах. Герой Кондла Прекрасный, прыгнув в стеклянную ладью по зову девы, попадает в "страну блаженства, страну живых, где нет ни смерти, ни невзгод"[54]. Другой герой, Бран, сын Фебала, со своими друзьями пускается в море по зову неведомой прекрасной девы, певшей ему об острове, где нет горести и обмана, где живут "без скорби, без печали, без смерти, без болезни, без дряхлости". Они прибыли на этот остров, и "им казалось, что они пробыли там один год, а прошло много-много лет". Подобно герою грузинского предания, тоска по дому охватила одного из них, и они собрались в обратный путь. Тщетно отговаривала их дева. Тогда она предупредила их, чтобы они остерегались касаться ногой родной земли. Однако один из героев, не выдержав, прыгнул из ладьи на берег. Едва коснулся он земли Ирландии, как тотчас же обратился в прах[55].
По мнению А. А. Смирнова, в основе образа "блаженной страны" лежит без сомнения исконно кельтское верование, но в caгax описания ее осложнены христианскими и, быть может, античными образами и представлениями. Есть в них и примесь скандинавской мифологии[56].
Очень любопытно совпадение некоторых деталей в грузинском предании и ирландской саге: стеклянная ладья героя Кондла и стеклянный дворец девушки нашего предания; яблоки, фигурирующие и здесь, и там как средство продления или прекращения жизни. В вариантах грузинского предания в стране бессмертия живет лишь дева, а иногда ее служанка или мать. В Ирландии это "женская страна". И самое главное: грузинское представление о том, что "земля свое возьмет", находит полную аналогию в саге о Бране, где прикосновение героя к земле превращает его в прах.
Проф. А. Хаханашвили в своих "Очерках" уделяет особое внимание этому преданию, приводя очень любопытные и близкие параллели — аварскую и японскую сказки[57].
М. Чиковани сопоставляет грузинское предание с эпосом о Гильгамеше, в частности с мотивом встречи ищущего бессмертия Гильгамеша с Сидур. Последнюю он сравнивает с матерью героя грузинского предания, пытающейся отговорить героя от поисков бессмертия. На наш взгляд, эта аналогия вполне закономерна, но с богиней Сидур значительно больше общего у божественной девы грузинского предания, которая предупреждает героя о том, что смертному не дано вкушать бессмертие, что "земля свое возьмет". Совершенно верна и вторая аналогия с грузинской средневековой повестью "Мудрость Балавара". Впрочем, М. Чиковани не делает окончательных выводов из этих аналогий, отмечая лишь, что "сюжет ищущего бессмертие не чужд грузинской словесности, и он мог существовать не только 300 лет тому назад (т. е. в XVII в. — Е. В.), а до создания версий "Мудрости Балавара""[58]. В то же время Чиковани упоминает индийскую, китайскую, японскую, венгерскую и итальянскую параллели[59]. Проблема эта требует дальнейшего изучения. Не менее важны и близки шотландские и ирландские параллели, приведенные нами выше.
Археологические раскопки последних десятилетий показали, что так называемые картвельские племена, из которых сложился современный грузинский народ, с древнейших времен являлись обитателями Закавказья; доказана глубокая древность и преемственность их культуры на Кавказе. Однако известно, что Закавказье, и, в частности, Грузия, находившаяся на стыке культур Востока и Запада, издревле являлось местом столкновения интересов многих народов. Культура Грузии носит следы интенсивного общения и связей со странами Древнего Востока, Ираном, Грецией, Римом, Византией, Аравией, Турцией, а позже — с Западной Европой и Россией.
Все это, так же как наличие крупных и веками существовавших центров грузинской культуры в Греции, Палестине и на Синае, позволяет ставить вопрос не только о типологической общности некоторых сюжетов, но и об общности, явившейся результатом общения народов.
Говоря о некоторых фольклорных памятниках Грузии, необходимо учесть и богатую грузинскую и переводную литературу, насчитывающую 16 веков существования. Такие произведения, как "Витязь в тигровой шкуре", "Висрамиани", "Амиран-Дареджаниани", грузинский перевод "Шахнаме", "Мудрость Балавара", "Калила и Димна", "Мудрость вымысла" и многие другие, не только носят следы фольклорных влияний, но сами переходили в фольклор. Нередко популярность их была столь велика, что создавались их народные версии, в устной традиции дошедшие до нашего времени.
Широко распространенный цикл преданий о Соломоне Мудром в нашем сборнике представлен преданием "Мужик и Соломон Мудрый" (№ 187). К нему же относится предание о Соломоновой жене и трех рабах, "О мудром мальчике", связанные с известным индийским сказочным сборником "Викрамачарита"[60].
№ 188-206 нашего сборника — легенды. В основном это легенды апокрифические и морально-дидактические. Все они проникнуты христианскими представлениями, но в них очень сильны и элементы двоеверия — особенно в легендах апокрифических. Глубокая архаичность их не подлежит сомнению. По мнению А. Веселовского, посвятившего этим вопросам специальное исследование, они проникнуты дуалистической космогонией, не выходящей за пределы ее распространения в Европе[61].
Любопытен образ дьявола Самоэля (Самаала). Он не только умен и силен, но все время поучает беспомощного и бессильного бога. Самоэль принимает живейшее участие в сотворении мира, помогая богу во всех его затруднениях. Безусловно, эти легенды отражают достаточно древние и далеко не ортодоксальные воззрения. С точки зрения истории народной мысли и изучения народных представлений они чрезвычайно любопытны.
Согласно этим представлениям, мир "ранее" был объят водой а бог-творец сидел в "скале вселенной". Однажды он выскочил из скалы и прыгнул в воду. Тут ему стало холодно, он вздрогнул и уронил две слезы из глаз. "Эти две слезы превратились в архангелов Михаила и Гавриила" (Михаил и Гавриил нередко сливаются в одну фигуру Микел-Габриэла, ведающего смертью и душами умерших). Выскочивший из синего камня дьявол, схватив бога за горло, пытается его задушить. Лишь под угрозой смерти (!) бог соглашается "побрататься" с дьяволом. Тщетно пытается бог освободить сушу от воды. Без советов Самоэля он ничего не в силах сделать.
Однако в дальнейшем Христос не отстает от дьявола. Он также занимается рукоприкладством: "вцепившись в горло" дьяволу, он заставляет его вернуть пожалованное богом сапицари — жертвы, приносимые богу, которые по договору должны были поступать к дьяволу. Обидевшись, дьявол в свою очередь "нагнал такую темень в ад", что спустившийся туда со своей свитой Христос "два месяца не мог найти дверей, чтоб выйти вон из ада".
В ряде легенд рядом с христианским богом фигурирует св. Георгий, пользующийся гораздо большей любовью и уважением, нежели бог: св. Георгий, "покровитель народа и всей страны", одурачивает бога, спасая мужика от его несправедливого гнева.
Не менее интересны и другие легенды. Привлекает внимание их демократический характер и подчеркнутая социальная направленность. Особенно интересны в этом плане легенды "Микел-Габриэл" (№ 193) и "Странный сон" (№ 194).
В первой из них бог представлен неумолимым, бессмысленно жестоким существом. Ангел смерти Микел-Габриэл жалеет людей; у него не поднимается рука отнять, по велению бога, душу у роженицы, матери Двух близнецов, живущей в страшной нужде. Тогда разгневанный бог повелел вырвать сердце у Микел-Габриэла. С тех пор ангел смерти не жалеет никого. "Одинаково душит он бедного и богатого, одинокого и окруженного близкими".
В легенде "Странный сон" заснувший крестьянин попадает "на тот свет" и узнает, что священник, всю жизнь поучавший его праведной жизни, был ханжой и грешником, осужденным за свои тайные грехи кипеть на самом дне котла с грешниками.
Полные юмора, эти легенды отражают внутренний мир трудового человека, преимущественно крестьянина, пахаря, превыше всего уважающего и ценящего созидательный труд. Такой человек готов простить даже закоренелого грешника за проявленное им уважение к плодам человеческого труда. Спасая свою жизнь, убийца все же не решился топтать ниву; на краю поля он остановился, предпочитая отдаться в руки стражи. За это "благодать хлеба" спасает ему жизнь (№ 198).