Эта вещь должна быть такой, как движение без правил вокруг Триумфальной арки. Там не выплачивают страховку, если что-то случится. Это считается форсмажорным обстоятельством, и все.
Правда, я еще не решила, как подбить бабки.
Верней всего, машина должна разбиться.
В общем, пьеса зрела во мне, но я не могла за нее взяться с лету. Мне нужно закончить эпический эпохальный роман, в который войдет вся история человечества с момента сотворения мира. Пишу я подолгу, мусолю каждую фразу. Старая школа.
А Мишка молодой, горячий, вряд ли он станет церемониться, строчит, небось, не перечитывая. А получается здорово — мы про него смотрели в Интернете, — премии так и сыплются, не отобьешься. Раз — и настрогает про нашу Луну. Премьера на ВВС, а там, глядишь, и в театры перекочует. TeaTp.DOC, Александринский, МХАТ. Самые модные режиссеры — его друзья. Вон он какой веселый, все время шутит. Не потащишь ведь свою пьесу вослед его отгремевшим премьерам — типа то же самое, только в Париже.
— Мэм, — мне дадут от ворот поворот, — все, что вы пишете или собираетесь написать, уже написал, бляха-муха, Мишка Дурненков.
Я высказала свои опасения Лене. Он ответил беззаботно:
— А что? Вполне возможно. Такова неумолимая поступь жизни. Вам, ветхозаветной гвардии, надо половчей поворачиваться. Более того, — прогнозировал Тишков, — он мне скажет: «Лень, ты приходи к нам со своей Луной, будешь фланировать по сцене туда-сюда». Я вынесу Луну, и все мусульмане будут молиться на нее!
Мы забрели в Полярный музей и среди чучел оленей и тюленей внезапно увидели Мишу. Сияющий, безмятежный, он лежал, раскинув руки, на шкурах кольчатых нерп и спал, как дитя. Дарья Пархоменко безмолвно стерегла его сон.
— С Мишей лучше поосторожнее, — рассудительно заметил Леня, глядя на эту мирную сцену. — Я-то, — говорит, — уже привык служить прототипом, а ты можешь не обрадоваться. И учти, — грозно добавил он, — если будешь меня все время пилить, Дурненков тебя выведет в своей пьесе мымрой и занудой!
Глава 9Вот тебе подарок — белопарусный кораблик
Говорят, наиболее убедительные описания человеческой неугомонности часто делали именно «кресельные странники», по той или иной причине проводившие свою жизнь в четырех стенах: Паскаль из-за желудочных болезней и мигреней, Бодлер — из-за наркотиков, Сан Хуан де ля Крус — из-за решеток на окнах кельи. Или Брюс Чатвин, английский эксперт по импрессионизму, который в одно прекрасное утро ни с того ни с сего проснулся ослепшим.
Собрали консилиум.
Врачи выдвигали разные гипотезы, а один окулист догадался, что это редчайший невроз — аллергия на оседлый образ жизни.
— Вы слишком долго смотрели на картины вблизи, почему бы вам не покинуть насиженные места и не пуститься в путь, обратившись к далеким обширным горизонтам? — предложил он Чатвину.
Тот бросил все и отправился в Африку, где открыл древнейшую культуру кочевников, побывал в Латинской Америке, Западной Европе, вдоль и поперек исходил Австралию, следуя тайными песенными тропами аборигенов, по которым они считывают свою вселенную, как музыкальную партитуру. Он исколесил мир и постиг, что странствие для него — единственный способ существования, что согласно заложенной генетической структуре человеку намного ближе кочевой образ жизни, а по своей природе люди смахивают на дарвиновского гуся Одюбона.
Вечная память и слава этому незабвенному гусю: когда ему подрезали крылья, он отправился в солнечные края по привычному перелетному маршруту — пёхом.
В звездный миг, ярый момент истины, Чатвина осенила идея столь мне близкая, что отныне я считаю Брюса братом по духу: «Мир, — ошеломленно заметил он, — должен быть сотворен человеком посредством скитаний и последующих рассказов обо всем увиденном».
А? Каково? И еще — это главное для нас обоих: «Земли не существует до тех пор, пока человек сам не увидит и не воспоет ее».
Он умер от СПИДа во Франции, отпет в греческом храме на лондонской Moscow Road. А я живу, оплакивая ушедших, тщетно пытаясь разгадать, что такое жизнь и смерть, как они соотносятся друг с другом, со всех сторон меня окружают тайны, и я танцую среди этих тайн — самая большая тайна.
Лонгиербюен, рыжая трава в росе, домики на сваях с острыми крышами, губернатор Шпицбергена, засланный в эту глушь самим норвежским королем, чучела полярной фауны, горные отроги, выглядывая из тумана, махали нам вслед голубым платком, когда Леня шествовал к пристани с таким видом, будто он Христофор Колумб.
Лишь на минуту задержался он у деревянного столба, ощетинившегося указателями, которые гласили:
Лонгиербюен — 78 градусов 15 минут с.ш. — 15 градусов 30 минут в.д.
Осло — 2046 км
Москва — 2611 км
Тромсё — 957 км
Лондон — 3043 км
Бангкок — 8378 км
А над этим съехавшим с катушек указателем, смахивающим издалека на ерш для мытья бутылок, высился грозный дорожный знак, исключительно местный — треугольник с изображением полярного медведя.
Воспользовавшись краткой передышкой, я опустилась на корточки у кромки воды, погрузила в холодное море ладони и забормотала:
— Благодарю Тебя, Боже мой, что не отринул меня, но общником сделал Святынь Твоих, Пречистых и Небесных даров — во благодеяние и освещение душ и телес наших! Я маленький человек, обнимающий эту огромную Землю, и она умещается в моих объятиях. Неисповедимы пути Твои: мы с Леней держим курс в Ледовитый океан. Господи, спаси нас — от бронхита, артрита, гайморита, ринита, тонзиллита, диареи, отита, конъюнктивита, радикулита, и в приложение Божественной Твоей благодати пошли нам ангела сохраняющего и невредимых к славе Твоей от всякого зла во всяком благополучии соблюдающего. Да смилуются небеса над всеми нами, и пресвитерианцами, и язычниками! — воскликнула я напоследок и омочила лицо ледяной соленой водой.
— Я сфотографировал тебя, — сказал Леня, — когда ты молилась Гренландскому морю. Вон видишь точка на краю земли? Это твой вид сзади.
На пристани уже стояла, «разводила пары» бригантина, огромная, с раздутыми боками и отворенными парусами — прямыми на фок-мачте и косыми на гроте. Леня важно двинулся к этой белой лебеди, наивно полагая, что именно такую царицу вод морских снарядили для его дальнего плавания. И очень был удивлен и растерян, когда на борту прочитал «Ariella».
— Не понял, — сказал недовольно Тишков. — При чем тут «Ариэлла»?
Не замечая, что чуть поодаль, за куполами ее могучих парусов над форштевнем, с грехом пополам выглядывая из-за бетонного пирса, покачивался двухмачтовый соколик «Ноордерлихт», привязанный к чугунному кнехту, — всего-то шесть с половиной метров в ширину: ореховая скорлупка, на которой мы собирались пуститься в плавание по Ледовитому океану.
— Ой-ой-ой! — Леня даже не мог найти слова, чтобы передать свое изумление. — Сувенирная лодочка!!! Не ожидал я такого оборота, — стал он нашептывать мне. — Вообще это никакая не шхуна, а шлюпка! Она меньше ботика Петра Первого! Как мы туда все затиснемся?
Да, это было старинное суденышко, музейный экспонат, ему стукнуло сто лет. Ну и что? Мне он сразу глянулся своим аскетизмом. На романтической бригантине я бы всю дорогу вспоминала карикатуру: спиной к окну с видом на море сидят за столом три мужика, отец и сыновья — корявые, суровые. Мать — тоже изрядно потрепана житейскими бурями, половником разливает по тарелкам суп. Глядь — а в окне торжественно скользит по волнам ее припоздавшая бригантина с алыми парусами…
Поэтому я сказала:
— Ты, Леня, давай не умничай, а погружайся на корабль.
И первая деловито взобралась на борт шхуны.
Тем временем из своих переулков и тупиков, улиц и проспектов, с юга и севера, запада и востока, с великой осторожностью, друг за другом наши сухопутные горожане ступали на резиновую покрышку между пристанью и шхуной, стараясь не смотреть с высоты на плещущее под ногами море. С покрышки на фальшборт, потом на такелажный сундук, прыжок на палубу…
Все. Обратной дороги нет.
Прямо перед нами всходила на корабль, как примадонна на подмостки Королевской оперы или Королевского национального театра, театра «Барбикан», лучших оперных театров Парижа и Брюсселя, Дебора Уорнер. Во всех этих прославленных театрах планеты высокая героическая Дебора ставила «Короля Лира», «Гедду Габлер», «Мамашу Кураж» и другие шедевры оперного искусства. Видимо, спектакль по «Бесплодной земле» Т.С. Элиота надоумил, подтолкнул своего титулованного режиссера посетить безлюдный заснеженный Свальбард, оконечность мира, жемчужину Земли.
И хотя в «Ла Скала» намечалась грандиозная постановка оперы «Смерть в Венеции», где лучшие теноры, басы и баритоны застыли в ожидании сигнала Деборы, чтобы запеть арии Беджамина Бриттена, сама она с чемоданом, в песцовой ушанке, купленной сегодня утром возле нашей охотничьей ночлежки, шагала уже по спардеку «Ноордерлихта».
Каким образом такая мировая величина поместится в тесной каюте шхуны — уже неважно, мой-намывай теперь жесткой щеткой в тазу свои почерневшие от угольной пыли «макбуты», поскольку могучая голландка Афка к нашему приходу надраила палубу, хоть глаженым носовым платком протри — не замараешь. И пока эти атлеты духа, замыслившие бегство в неизмеримый мир вечных истин, возятся со своим громоздким скарбом, а на борту царят суматоха и сумятица — вдыхай, черт возьми, этот воздух кочевий, оставляя заставы земли!..
Глава 10«Да увидит каждый из вас свою родину!»
Постепенно шхуна заполнилась путешественниками. Нина Хорстман распределила всех по двое. Так и вижу, как еще в Лондоне, склонившись над планом судна, в клеточки кают она аккуратно вписывала фамилии будущих сожителей. Взвешивала на тончайших весах за и против, пытаясь соединить несоединимое, вычеркивала, группировала, перетасовывала музыкантов, ученых и художников по парам — кто с кем будет «делить жилье».