Причина моего беспокойства объяснялась весьма просто: защитный купол над пластиной отказал парой километров выше и севернее, и теперь мне, изрядно примороженному и двигающемуся с грацией размокшего полена, предстояло просвистеть сквозь энергетическую бурю. Впрочем, ладно еще, если получу обычным энергетическим разрядом по макушке, ничего страшного в этом нет; а вот если пресловутый разряд случайно примет форму какого-нибудь заклинания…
Ровный слой облаков все приближался. С тоской вздохнув, я проверил все ремни безопасности, выбросил один порвавшийся и даже мужественно не обернулся на странный чпокающий звук, раздавшийся через секунду где-то внизу. И приготовился в случае чего начать спонтанные трансформации во что угодно, лишь бы по приземлении по-прежнему оставаться собой.
И, естественно, в следующее мгновение оказался чем-то, что классифицировать мне не удалось, разобраться, как теперь дышать и двигаться — тоже, но зато это что-то было очень липким и отлично держалось в пассажирском кресле, несмотря на тщетные усилия того садиста, который придумал улитку. Основания для столь специфического превращения у меня имелись: летающая пластина чувствительно ударилась о верхнюю границу слоя облаков, подскочила и снова стала падать, со странным звуком прорвала в нем дыру и начала медленно, со скрипом и треском продираться вниз, влекомая (как я искренне надеялся) обычной гравитацией, которая (как я молился всем пришедшим на ум богам) была сильнее, чем самая изощренная магия. Кое-как разобравшись, что у меня теперь заменяет органы чувств, я позволил себе понаблюдать за окружающим меня безумием.
Безумие оказалось подозрительно похожим на застывший дождь: крошечные светлые капельки, одна за другой замершие посреди стремительного полета вниз, вытягивались в сплошные линии. Наверху вместо привычного неба обнаружилось суматошное мельтешение красок — словно чокнутый художник пытался смешать на палитре восьмой цвет радуги, и, надо заметить, почти преуспел. Дна у этого сумасшествия не было — только бескрайняя густая чернота, куда с разбегу ныряли светлые линии дождя, вдруг показавшиеся мне белыми нитками, которыми шита эта реальность, существующая только в слое магических облаков.
Нити свободно проходили сквозь улитку, выжигая в полу крошечные многоцветные дыры; меня же они старательно огибали, тихо шипя. Меж светлых линий извивались юркие светло-синие змейки, одна из которых шутя испарила один из поручней, а вторая, врезавшись в первую, превратила ее в нечто крысообразное с игольчатым хвостом. Зверек удивленно пискнул и, уныло повинуясь той же силе, что и летящая вниз улитка, шлепнулся на меня. И прилип. Собственно, его истеричные попытки отцепиться от меня, судорожно молотя когтистыми лапками (что только усугубило ситуацию — субстанция, из которой я состоял, затянула его по самую мордочку), и отвлекли меня от одного занимательного факта — белые нитки огибали еще одно пассажирское сиденье. Пустое.
Что не мешало ему нервно порыкивать, когда змейки приближались к нему.
Спешная трансформация обратно в гуманоида ничего не дала: даже измененные глаза ничего не увидели; пришлось вспоминать, как работали Ясновидящие, и лезть в голову (или что там у него было?) чему-то, что сидело напротив меня.
Восприятие тотчас же расцветилось звездами и вихрями, скучноватый дождливый пейзаж обратился в вакханалию света и тени, многократно перекрывающих друг друга, клубящихся туманов и резких продолговатых вспышек; чернота внизу приобрела множество оттенков и смыслов, нити засияли чистейшим серебром, вверху переплетаясь в дивные узоры.
И только я посреди всего этого оставался таким, каким привык видеть себя в зеркале — обесцвеченный, незаметный; волшебный взгляд, вдыхающий жизнь во все вокруг, едва цеплялся за меня, за эту размытую серость, за нудную, неопределенную обыденность; на невзрачном лице чуждо сверкали глаза, в которых ярилась и выла многоцветная, как прежде, хелльская вьюга…
В какой-то степени разработчик ремней безопасности, рвущихся от среднего усилия, был гениален. По крайней мере, я успел вырваться из плотного плена кресла и сигануть за борт прежде, чем «нелюдь» прыгнула на меня.
Удар о «черноту» оказался несколько более сильным, чем я ожидал: выставленные вперед во время падения ноги отозвались адской болью и, не остановившись на достигнутом, подогнулись, отправляя вниз все тело; но этого все же не хватило, чтобы пробить мне путь наружу — магическая преграда пружинно подбросила меня обратно, а неумолимая гравитация снова отправила вниз, чувствительно приложив лицом. Не поднимаясь, чтобы не терять времени, в замахе преобразовав мышцы, я треснул по дну облачного слоя кулаком. Кулак преграду таки пробил.
И застрял на той стороне.
Вызывающее сияние серовато-белых вьюжных глаз, вросших в дикие магические переплетения, неумолимо приближалось — вместе с мерно рычащим на одной ноте хозяином. Или хозяйкой…
Я наградил застрявшую руку скептическим взглядом, мигом поняв всех тех тварей, которые, попав в охотничий капкан, отгрызали себе конечности, лишь бы вырваться на свободу; но идея быстренько отрастить клыки поострее была отброшена как мазохистская. Чернота подо мной постепенно прогибалась, истончаясь, а от дыры, пробитой моим кулаком, потянулась тоненькая трещинка; но вряд ли она успела бы увеличиться до таких размеров, чтобы я наконец провалился вниз, прежде чем «нелюдь» сытно пообедает (ладно, слегка перекусит) моим главным магическим узлом. Светлые нити, шипя и искрясь, лениво поползли к намечающемуся выходу наружу.
Тварь перешла на размеренную, целенаправленную трусцу. С такой кровожадной мордой дружески поболтать не бегут, но я все-таки рискнул:
— Ты же вроде собирался убить меня у всех на глазах? — по задумчивому вьюжно-хищному взгляду, блуждающему в области моего горла, я уже понял, что только зря потратил драгоценное время.
Мой меч успел натворить больше. За смекалку в подобных ситуациях одушевленное оружие и ценилось.
Отчего-то мигом забыв, что он ненавидит раздеваться на людях, меч сам выскочил из ножен, вложился мне в свободную ладонь и дернул за собой все тело: кончик клинка легонько царапнул по носу вовремя отпрянувшую тварь и нырнул вниз, пробивая мне выход. Трещинка от дыры соединилась со свеженьким разрезом, и чернота с треском прорвалась, отправив меня в долгий полет. «Нелюдь», не помедлив и секунды, прыгнула следом за мной, но, видимо, не столько с целью догнать, сколько пытаясь спастись от белых нитей, рванувшихся на свободу. Дружески подмигнув твари, с которой неожиданно оказался товарищем по несчастью, я спрятал облегченно вздохнувший меч обратно в ножны и протянул руки вверх, ловя сияющие магией лапы.
Ответом мне были столь же дружески выпущенные когти на одной конечности и что-то отчетливо заледеневшее и каменное — на другой. Спешно нарастив три слоя ороговевшей кожи, я крутанул тварь под себя и душевно врезал обеими ногами по так удачно подвернувшемуся брюху. «Нелюдь» с озлобленным воем полетела вниз еще быстрее, насладив мой исстрадавшийся слух отменным эффектом Доплера и оставив в смешанных чувствах: об одном немаловажном пунктике мой меч все-таки забыл.
А как я, собственно, приземляться должен?
Защитный слой, спешно наращенный на глаза, изрядно мешал видеть: маленький городишко внизу казался темной смазанной кляксой, окруженной грязными пятнышками лесков на фоне серовато-белого снежного покрова. По совести говоря, я бы предпочел оказаться подальше от Хеллы вообще и от Тинана в частности, но унылый пейзаж стремительно приближался, лишая всякой надежды на отпуск где-нибудь на солнечных пляжах родного Аррио. Ну, и надежды на жизнь тоже.
От постоянного свиста в ушах я почти оглох; пытаясь замедлить падение, вырастил поочередно две пары крыльев — и обеих тотчас же лишился: фарфорово хрупкие в момент трансформации кости попросту не выдержали трения о воздух, и пришлось спешно втягивать поврежденную материю обратно в себя. Из живота, гармонично переходя в нормальную плоть, торчал трогательно пищащий крыс, чей игольчатый хвост по-прежнему ну очень неприятно кололся внутри — все-таки с превращением в человека из липкой желеобразной массы я изрядно поторопился: мог бы сначала и выплюнуть эту дрянь, пока она мне все внутренние органы не изукрасила оригинальным точечным орнаментом. Но сейчас при одной мысли о трансформации бросало в дрожь.
Воздух непрерывно, озлобленно бил в лицо, в незащищенный живот, в раскрытые ладони; и с каждым метром, приближающим мою встречу с темной твердью, я ненавидел Хеллу, ее атмосферу и обитателей все больше и больше. Запасы ненависти казались неисчерпаемыми, а вот с метрами, увы, накладочка вышла: даже сквозь плотную защитную пленку на глазах я уже мог разглядеть снег на темной черепице домов и отощавшие веточки деревьев, будто тянущихся ко мне.
Крыс запищал совсем уж отчаянно, заскребся лапками — и снаружи меня, царапая кожу, и, судя по болезненным ощущениям, внутри, но что именно он царапал там, я предпочел не загадывать. По совести, очень хотелось, последовав его примеру, жалобно взвыть и замахать всеми конечностями, но…
Понимающе переглянувшись с так и не заткнувшимся перепуганным крысом, я наконец сумел поймать за эфирный хвост спешно удирающую мысль.
Нет, мой меч успел продумать абсолютно все.
Даже скопировав мозг мага, я не мог сделать ничего сложнее, чем забраться к кому-нибудь в голову или осмотреть плетения заклинаний — просто потому, что первое делалось за счет энергетических запасов хозяина головы, а второе вообще никаких затрат не требовало. Я самый обычный серенький оборотень. У меня нет и никогда не было собственных запасов энергии, но, сплетя защитное заклинание, я смогу приземлиться без особых потерь крови. То есть вопрос только в том, где добыть сил хотя бы на самое простенькое плетение, пусть оно и развалится после первого же удара.
А еще любой предмет или живое существо, сотворенное магией, есть ничто иное, как