Созвонилась с девочками, нужно им сообщить, что я приехала. И конечно, решили собраться уже сегодня. Другого я и не ожидала. Только вот Кирины слова, что она попросит мужа её отпустить на вечер, неприятно царапнули, всё больше убеждая меня в правильности сделанных мною выводов.
В ожидании вечера разложила вещи. Несколько раз замирала у входа в мамину комнату, но когда занять себя стало нечем, я всё-таки повернула ручку. Тяжёлые двойные бархатные шторы почти не пропускали света. Кровать, две тумбочки и несколько шкафов. Здесь ничего не изменилось с того дня, когда мама вышла отсюда и больше никогда не вернулась.
Открываю один из шкафов, здесь на третьей полке стоят несколько одинаковых фотоальбомов. Коричневая тисненая кожа и металлические уголки. Решила, что надо будет показать их девочкам. Нагрузила стопкой и понесла в большую комнату.
Верхний альбом зацепился уголком за стену и упал. А когда я его подняла, то пальцы наткнулись на уплотнение под обложкой. Привычные к прощупыванию в поисках воспалений и уплотнений пальцы даже без контроля с моей стороны, определили под кожей обложки прямоугольник.
Письмо? Документ или фотографии? Те, которые хранить было нельзя, а выкинуть мама не смогла? У матери было достаточно тайн, о которых она молчала до самой смерти.
Аккуратно надрезать кожу и вытащить завернутые в пергамент фотографии оказалось делом нескольких минут. С фотографий на меня смотрел высокий, широкоплечий, крупный мужчина с черными коротко стрижеными волосами и тёмно-карими глазами. Точно такими же, как и у меня.
— Ну, здравствуй, как я понимаю, Рахман Шаркизов. Папой звать не буду, уж не обессудьте! — говорю вслух, и иду в комнату.
Найденные фотографии я рассматриваю очень внимательно. Того, кто был моим отцом, я видела впервые, а узнала о его существовании и вовсе, когда мне было восемнадцать.
Моя мама была стоматологом. Работала она всю жизнь на одном месте, у неё были десятки, если не сотни клиентов, что шли только к ней, репутация очень строгого, порядочного и ответственного человека и специалиста, и внебрачный ребёнок. То есть я.
На тех фото, что я нашла, рядом с мужчиной была и мама. Такой счастливой и светящейся я её не знала, никогда не видела у неё такой улыбки. Мне всегда казалось, что мама может улыбаться только уголками губ. Жили мы вдвоём, на девятом этаже, в трёхкомнатной квартире. В хорошо обставленной квартире, никогда не голодали и что такое пустой холодильник я никогда не знала. Несколько раз в год на месяц-полтора к нам приезжала Халила Омаровна. Наверное, до моих лет шестнадцати, а потом пропала. Она была очень добра ко мне, учила своему языку, всегда очень радовалась моим успехам и заступалась за меня перед матерью.
— Что ты хочешь? У девочки хорошая, горячая кровь! — оправдывала она меня, когда мама отчитывала меня за очередную драку.
У моей мамы, блондинки с ярко-голубыми глазами, родилась я, темноволосая, кареглазая и смуглокожая дочь. Как я позже узнала, Халила Омаровна была моей бабушкой, матерью моего отца. И, по словам матери, я была очень на неё похожа.
Сама я запомнила бабушку, ну как бабушку, я всегда считала её кем-то вроде очень доброй ко мне феи. Всегда накрашена так, чтобы подчеркнуть и без того красивые глаза, всегда с причёской. Одета словно на картинке в журнале. И словами матери о моём сходстве с Халилой я гордилась.
Потом она пропала, и сколько я её не ждала, она не приезжала. Видно возраст… И это мой единственный повод для сожалений о том, что я не знакома с отцом и его роднёй. Я не смогла её проводить, если она умерла, и никогда не смогу навестить.
Со стороны мамы у меня родни не было. Сама мама выросла, как она говорила, в ведомственном интернате, её родители были нефтяниками и работали вахтами. Однажды они просто не вернулись. Добросердечная директриса интерната дотянула девочку до восемнадцати лет, оставляя её в своем учреждении лишних полгода и не переводя в муниципальный детский дом. Она же помогла маме воспользоваться квотой и поступить в медицинский.
Так что я стала уже вторым поколением медиков в семье. А вот любые расспросы об отце матерью жестко пресекались.
— Его нет. — Отвечала она и уходила из комнаты.
Выросла я, считай, что у мамы на работе, и кроме как врачом никем себя даже и не представляла. Меня завораживали скальпели, шприцы… Возможность стать немного круче обычного смертного человека, избавляя от боли или спасая жизнь.
Мамин диагноз, прозвучавший громом за несколько недель до моего восемнадцатилетия, стал последним переломным моментом. Я окончательно уверилась, что моя жизнь будет, не просто связана с медициной, я выбрала специализацию. Хирургия.
Маму можно было бы спасти, если бы её болезнь вовремя обнаружили и прооперировали. Но слово "неоперабельно" звучало приговором. Мама сгорала буквально на глазах.
После лекций в нашем мединституте, куда я поступила без проблем, я бежала к ней в больницу. Я боялась оставлять её одну, была уверена, что пока я рядом, она жива и будет жить. Детское, наивное самоубеждение.
Тот разговор состоялся на мой день рождения, мои восемнадцать лет.
— Ты очень красива. Халила Омаровна была права, говоря, что кровь не спрячешь. Ты яркая и всегда будешь привлекать внимание. — Тихо говорила мама. — Осторожнее, девочка. Красота это не всегда достоинство, а слова слишком отличаются от дел. Не сгори, как я.
— Мам, ты о чём? — не сразу поняла я.
— Я, как и ты, училась, ещё и подрабатывала в библиотеке института и была одна. — Начала мама, а я затаила дыхание, сообразив, что сейчас я услышу наконец-то про отца. — Единственный раз, когда я пошла со всем курсом в кафе, это был студенческий экватор, зимняя сессия третьего курса. Кафе выбирали, где подешевле, в результате оно было не самым благонадежным. Один из сокурсников выпил лишнего и попытался зажать меня в туалете, а получив отказ, разозлился. Когда я уходила после этого инцидента, я видела, что он стоит и разговаривает с какими-то мужчинами, что тоже гуляли в этом заведении. Он меня окрикнул, но я послала его к чёрту и пошла на выход, не придав этому значения. А зря. Я еле успела пройти пару метров, как те мужики меня нагнали, схватили и попытались затащить в машину. Я кричала, вырывалась и просила о помощи. Но мои однокурсники только стояли и ржали, наблюдая за происходящим.
— Оставили девочку. — Вдруг раздался спокойный голос.
— Мы заплатили…
— С того, кому платили, с того и спросите. — Так же спокойно ответил им мужчина.
Меня оставили в покое, я ревела, пытаясь стянуть на груди разорванное пальтишко, в котором ходила и осенью, и зимой.
— В машину, — коротко сказал мне спаситель, и я послушалась. — Работаешь?
— Учусь. Подрабатываю в библиотеке, в институте. — Ответила я, не понимая о какой работе, говорил он.
— Мужиков говорю, обслуживаешь? — уточнил он специально для меня.
— Ччто? — от страха я начала запинаться и отползать с сиденья к дверце машины, мне казалось, что лучше разбиться, выпрыгнув на ходу из машины, чем такое.
— Понятно. Разберёмся. — Хмыкнул мужчина.
— Как оказалось, — продолжала мама. — Его звали Рахман Шаркизов. Он довёз меня до общежития института, и как позже выяснилось, через час знал всю мою подноготную. А на утро, весь институт знал, что отвергнутый однокурсник, решив сбить с меня спесь, представился сутенёром хорошо подвыпившим мужикам, и предложил им меня. А потом заявил, мол, девка артачится, его партнёров "девка с гонором" устроила, они заплатили ему денег, а меня ждал кошмар, если бы не Рахман, решивший почему-то вмешаться. Как он позднее объяснил, шалавы ломаются, набивая цену, а не вырываются так отчаянно.
Однокурсника моментально отчислили из института. Да ещё и последствия для всех были плачевными. Каким-то образом, в милиции оказалось моё заявление о попытке изнасилования и принуждение к занятию проституцией.
Начались хождения родственников, мам, пап и жён. Родители однокурсника удивлялись, мол, мальчик просто же пошутил, зачем же ломать ему жизнь судимостью? Придя в кабинет следователя, я молча переписала заявление своей рукой и забирать, и уж тем более говорить, что я его не подавала, я не стала.
Однажды после лекций меня поймала жена одного из той компании и начала просить, чтобы я пожалела, её мужа.
— А ваш муж меня пожалел? Послушал, когда я просила? Своё место он заслужил и не смейте меня больше беспокоить! Вы хоть понимаете, что он собирался сделать вместе со своими дружками? — разозлилась я.
— Мы денег соберём! Хочешь денег? Ходишь же вон в осенних ботиночках и рваном пальто! — попыталась подкупить меня эта баба. Пальто было тем же самым, что и в тот вечер, но я его аккуратно зашила.
— Да вы с ума сошли? — возмутилась я.
— Пошла вон! — прозвучало тихо, но таким тоном, что женщину мигом унесло с моих глаз.
— Спасибо. И за то, что тогда помогли, и за заявление. Я не знала, что можно обратиться и не додумалась бы. — Поблагодарила я, обернувшись. Своего спасителя я узнала по голосу.
— Чтоб баба и признавала, что она не знает, и не додумалась бы? Это что-то новое в моём мире. — Засмеялся Рахман. — Поедем, спасу тебя ещё и от насморка. А то эта дура права.
Потом он стал появляться регулярно, раз в месяц, может два. На лето я никуда не уезжала, а подрабатывала в институте, в ремонтной бригаде, красила окна, отмывала стены. В общем, меня всегда можно было найти на одном и том же месте. Мы просто разговаривали, пару раз ездили в нормальные рестораны, где никаких инцидентов не случалось.
А однажды я услышала по громкой связи в общежитии, что меня просят спуститься на вахту общежития, к телефону. В хрипе, раздавшемся из трубки, я еле узнала голос Рахмана, он просил приехать и помочь. Конечно, я поехала к нему. Он был сильно избит и ранен, ещё меня напугал сильный жар и воспалённые лимфоузлы. Но я смогла взять себя в руки.
— Надо вызвать милицию! — сказала ему я.
— Не тот случай. — Отмахнулся он.