Убоялся царя Драной!
Кинулся к тайнику. Грянул лом.- Гулом пошли своды. Что за диво? будто и не заперт - отполз в сторону засов.
Отворил дверь - в глаза желтый, что пиво, свет ударил.- Стоят в тайнике: Бомелий, дьяк Таврило Щенок, стража; качаются, коптят слюдяные фонари.
Сбили Шкурлатова с ног, накинули мешок, поволокли из полаты. Малость протащили и - метнули на пол каменный. Заскрипели куржавые петли, громыхнул засов, щелкнул замок...
6
Жалобно плакался, стонал в синеве перезвон: погребали царевича. Шел Иоанн за гробом, кланялся по сторонам, бил в грудь кулаком...
Секли у звонницы Петрока Малого людишек: искали на них государевых напойных денег - долги кабацкие.
Не жалели дьяки прутья.-"Пущай народ ноне гораздо терпит,- все легче будет царю горе снесть!" Опасались люди царского гнева, крестились широко, истово. Когда выносили из собора, потемнело вдруг,- солнце за тучу зашло.
Лежал на паперти Миколка блаженненький. Лохмотьишко на нем - клочья в полденежки. Подошел к нему Иоанн.
- Здрав будь, Микола, молишься?
Усмехнулся блаженный, взвел на него очи, полные гнева и слез.
- На тебя дивлюсь, на славного царя-губителя. Уж и великомученик ты, Иван, великомученики и все сподвижнички твои!
Забил бровью царь, быстро пошел прочь. Тут выглянуло солнышко. Жалобно плакался, стонал в синеве перезвон.
ЛЕТУН-РОКОТУН
Распростерся Иоанн перед образом Андреева письма Рублева, с поклонной колодочки трудного чела не подымал.
Вошел боярин-стольничий, стал в дверях: боязно слово сказать.
Не оборачиваясь, говорил Иоанн: - ...Господи! Было у меня с тысячу человек детей; 346 народу побил много больше. Великой я любодей... Нынесына своего загубил...
Тихо сказал боярин: - Государь, дьяк Таврило Щенок на Ивашку Драного челом бьет!
Бил поклоны, качался, будто и не слышал Грозный.
Молвил боярин: - Закричал Ивашко намедни караул и сказал за собой государево слово. А у расспроса показал: сделает-де он с братом Еремкой крылья и полетит, что журавль. И по указу твоему, государь, сделал он летальную снасть, а не поднялся. А стали те крылья - шашнадцать рублей из твоей государевой казны.
Залютёл царь: - Не про смердов Драных казна припасаема! Доправить на них плетьями шашнадцать рублей, а достатки их все продать!
- Еще пришли, государь, из дальних стран богомольцы, про дивные дива сказывают; прикажешь ли звать на Красное крыльцо?
Обернулся Иоанн лицом опухшим, поклонился боярину в пояс: - А как тебя обо мне, убогом, в том бог известит...
Вышел царь в стихаре на крыльцо, сел с боярами на отдыхе. По бокам стыли рынды, знатные люди; внизу - богомольцы-странники.
Спросил Иоанн: - Откуда путь держите, люди божие?
Поклонились все, а один заговорил: - А идем мы селами да деревнями, городами теми с пригородками. Сбираем милостыньку спасенную для ради Христа, царя небесного. Ныне держим путь из города Мсквы. Исполнен есть дивности и лютых кудес город той. Как прошли мы от моря Хвалынскава до моря Синева на летний солнешной восход триста верст,- и в море том вода солона,-стоит подле него гора соляная. Из той горы протекли три реки: река Вор, река Иргиз и река Гем; сия же, до моря не дошед, пала в ночь. Потом легли пески Каракум, река Кеидерлик и река Сарса. Оттоле ж - две тыщи верст лесами дремучими, да еще две тыщи верст-и город Мсква.-Будто горы, там дома превеликие; без коней, огнем железные колымаги движутся; хитро ладят летунов рокотящих, кудесами на воздух подымаются. Там живут без царя,звезде о пяти концах поклоняются; стоят церкви закрыты; над Христовой верой насмехаются...
- Ой, вы, люди божие! --вскинулся Иоанн.- Сеете вы рожью, да жнете ложью! Али посмеяться надо мной задумали? Не может того на свете быть!
Закрестились, закланялись странники: - Воистину видели все то, государь-батюшка! Дана им от бога власть на триста лет...
Тут подняли все головы вверх.
Закрыв солнце, летел над теремами летун-рокотун, сотрясая воздух, трубил страшно. Повскакали, попадали ниц бояре, закрывали стрельцы руками лица. Молча следил Иоанн жужжавый полет; билась за бровями грозная дума.
- Ивашко Драной летит! - кричал народ. Били тревогу... Тут летун-рокотун в небе растаял.
Позвал царь в палаты воевод и бояр.
НА МСКВУ!
Собрался походом Иоанн на Мскву - город лихой и дальный. Пришла конница с Терека, Ногайских степей и Волги, да иных земель многие прибылые люди. Строилось по улицам войско: пушкари, пищальники, опричники и стрельцы.
Ползли на смотр гуляй-города, крытые медной броней, пищали полуторные и затинные, пушки-огненки, гауфницы-волкометы. Торчком стояли кончары, периаты, шестоперы да щиты.
Отслужил царь в Покровском соборе обедню, помолился жарко о даровании победы; потом объявил трехдневный пост.
От Самотека - к Мещанской непроходимою толщей - жирный сухаревский затор.
На развале толкаются, орут, торгуют. Зазывают к пыхтящим жаровникам: "откушать!" Гнусит калека: - Обратите внимание на мои несчастные страдания!
- Я без рук, без ног, меня оставил господь бог. Ради Христа помогите, пожалуйста!
Льется в палатках с рук на руки ситец. Несет дегтем и кожей. Прилип к синему небу - не отлипает пестрозвучный сухаревский гам.
В мясном ряду появились два человека. Были у них синие, будто с холоду, лица. Нелепая, старинного покроя одежда; тесаки и за плечами длинные ружья, словно только что снятые с музейных витрин.
Один из них унес с прилавка баранью ногу. Торговка схватила его за руку: - Неча трогать! Проходи дале!
Встретилась глазами - отпрянула, заголосила: холодная была, как лед, рука. Тут странных людей заметили другие; метнулись прочь, опрокидывая лотки, давя друг друга. Заверещал свисток, закрутила, замела все суматоха. Через две минуты на площади была пустота...
У Петровских ворот в трамвай вошел воин. Его приняли за актера; но постепенно начало тревожить синее, будто с холоду, лицо. Стоявший рядом толстяк посмотрел ему в глаза и от страха умер. Трамвай стал. В давке зазвенели стекла. Все в ужасе бросились бежать...
В парикмахерскую, находившуюся вблизи Зоопарка, ввалились странные люди, грязные, усталые, точно пришедшие издалека. На них были черные овчинные шапки, выцветшие, зеленого сукна, кафтаны; у одного, высокого, оторван рукав, у другого - подвязаны платком зубы. Они с любопытством осматривались кругом.
Высокий внезапно засмеялся, указывая пальцем на одно из кресел. Хлопотавший подле него мастер сверкал молниеносной бритвой. Сидевший в кресле человек читал, нелепо вытянув перед собой тетрадь.
- Зуб дергани-ка! - обратился к мастеру человек с восковым лицом и подвязанной щекою.
- Ступай! Ступай! - рассердился тот. - Здесь не больница! Зубов не дерем!
- Допреж сего дирали, а ныне горды стали, - проворчал высокий, и все трое молча повернулись к выходу.
- Ну-ну, деревня! - краснея, закричал на высокого парикмахер и шепнул в стенное окошечко: - Петруша! Погляди, не стянули бы чего!..
В один и тот же час в разных местах, словно из земли, вырастали странные люди.
В учреждениях остановилась работа. Шире и шире раскручивал город судорожную спираль тревоги. Где-то возник и мгновенно оборвался трескучей скороговоркой - пулемет.
На Лубянке сплошной стеной перло войско. В него били с крыш, из подвалов, из окон всех этажей. Войско шло... Трижды кряду грохнула и смолкла пушка.
Больше не стреляли. В домах никого не было. Все бежали. Всюду была пустота.
"СЛУГА СПРАВЕДЛИВОСТИ"
Медленно, молча, двигалось войско Иоанна.
По Серпуховской дороге шли стрельцы; переходила мосты конница Ногайских степей, Терека и Волги; ползли гуляй-города, пищали полуторные и затинные, пушки-огненки, гауфницы-волкометы. Торчком стояли в воздухе кончары, шестоперы, пернаты и щиты.
Царь въехал в Кремль через Спасские ворота. На всем следы поспешного бегства. Пусто. Во дворце и теремах не было ни души.
Озирал Иоанн стены. Косились с них хмурые лица.
В пустом кабинете судорожно вздрагивал телефон.
Поворошил под столом кучу бумаги и непонятных плакатов, сел в кресло. Ржали кони. Трубили в отдалении трубы. Плыла синева за окном.
Стрельцы ввели пойманного человека. Это был снятый с бившейся уже машины пилот. Мягкая рыжая борода ярко горела от крови. Несло от кожаной куртки маслом. На Иоанна с любопытством уставились серые веселые глаза.
- Кто таков? - припадая на посох, спросил Грозный.
- Летчик.
- Приказный, стало быть? А куда ж бояре те сгинули?
Пленный пожал плечами и усмехнулся.
- И откуда вы взялись, мать честная?!.
- Как звать?
- Драной, Иван Иванович.
- Эк, сиганул!-вскипел Иоанн.- Был Ивашко- стал Иванович! Сказывай, в чем вера твоя?
За окнами возрастал трубный звук; временами он походил на рев страдающего животного.) Летчик сказал: - Вера моя: "бояр" твоих бить смертным боем, за волю народную страдать, за других душу свою положить!
Поднялся Иоанн, раскрыл рот, задышал, как рыба.
- Што же, вера сия - твоя токмо, али всех твоих товарищей?
Улыбнулся пилот.
- Одна у нас вера: с "боярами" всего света биться!..
И вдруг замолчал, прислушиваясь, и задорно, вполголоса запел: "Долой, долой монахов, долой долой попов!.." Наши идут! - чуешь, старик, а?
Наплывая откуда-то из-за реки, росла и ширилась песня:
...Ребята, не робейте!
Не страшно пасть в бою.
У Грозного отбейте республику свою!
Эх, вспомним ночь глухую,
весь в громе Перекоп.
Мы, время атакуя,
стрельцам ударим в лоб!
Полмира уж алеет,
и нас не проведешь.
Товарищи, смелее!
Опричнину - даешь!
"Лихая песня,- подумал Грозный.- Не тоже моим людям слушать!" Быстро подошел к пленному, взял его за плечи и пристально посмотрел в серые глаза. Секунду длилось молчание. Внезапно царь отступил и, серея лицом, стал пятиться к окнам. В то же мгновение в комнату проник сильный, ровно нараставший гул.