За три года он совершил только одну ошибку. В прошлом декабре, незадолго до возвращения в Лондон, в одном из баров квартала Венеция он познакомился с парнем. Спустя несколько дней, проведенных вместе, он уже не мог представить себя без него. «А что, если ты поедешь со мной?» Боб никогда прежде не уезжал из Лос-Анджелеса; Дэвиду даже пришлось отложить отъезд, чтобы подождать, пока он сделает себе паспорт. Они проехали на машине через все Штаты в компании одного английского приятеля Дэвида, который не уставал повторять тому, что он чокнутый. Нью-Йорк Бобу не понравился: он был мрачным, шумным и грязным; еще там воняло. «В Европе совсем по-другому, – сказал Дэвид. – Вот увидишь». Но Боба не впечатлили ни путешествие на трансатлантическом лайнере Queen Mary в каютах класса люкс, заказанных Дэвидом, ни поистине королевский прием, который им устроили близкие друзья Дэвида на вокзале Ватерлоо, ни сам Лондон. Все было для него старомодным. «Старомодный» – других эпитетов просто не существовало. Бобу нужно было лишь накачиваться наркотиками и целоваться. Однажды вечером они оказались в одном баре с Ринго Старром, и, когда Дэвид сказал ему, что за знаменитость сидит с ними рядом, Боб даже и бровью не повел: «Ну, “Битлы” же живут в Лондоне, разве нет?» Как будто, если «Битлз» живут в Лондоне, их можно запросто встретить на любом углу – их или королеву – за то короткое время, что они здесь были! Дэвид был вынужден признать, что никогда еще не встречал настолько тупого человека, и хоть он и находил его невероятно красивым, уже через неделю «Принцесса Боб» стал ему невыносим. Он отправил его в Лос-Анджелес первым же самолетом и поклялся себе, что больше никогда с ним не увидится. То, что он принимал за любовь, было всего лишь сексуальным влечением.
Он уже был в Калифорнии и направлялся в сторону Лос-Анджелеса. Наступала ночь. Он приедет совсем поздно, но наверняка найдется кто-нибудь, кто пустит его на ночлег и выделит матрас на полу. Поскольку от студии в квартале Венеция он давно отказался, Дэвид рассчитывал провести лето у своего приятеля Ника – человека крайне непрактичного, жившего в маленькой съемной квартирке почти без мебели, но очень гостеприимного. Прямо с утра, едва проснувшись, он будет плавать в бассейне у дома.
Он был очень возбужден, когда в понедельник утром вошел в класс, все еще во власти восхитительных видений, сопровождавших его в путешествии. Но где же были загорелые блондины-серфингисты? Перед ним находилась полная аудитория учеников лет под тридцать, если не под сорок, – обеспеченных домохозяек, которым, должно быть, прискучило сидеть дома после того, как их выросшие дети покинули родное гнездо, или будущих преподавателей рисования, которые ну абсолютно не были похожи на моделей Physique Pictorial. Они с любопытством разглядывали Дэвида. Платиновый блондин в огромных очках в черной оправе, в костюме томатно-красного цвета, в разных носках, в галстуке в зелено-белый горох и в подобранной в тон шляпе – он сильно отличался от всех прочих преподавателей. Дэвид вздохнул, размышляя о перспективе на ближайшие несколько месяцев.
Он начал представляться студентам, когда дверь вдруг открылась, и вошел молодой человек.
– Извините, пожалуйста, это курс А200? – неуверенно спросил он.
– Это курс углубленного изучения живописи, – ответил Дэвид, который не знал номера своего курса.
– Простите. Я ошибся.
Сделав несколько быстрых шагов, Дэвид встал между ним и дверью.
– Почему бы вам не попробовать? Это не трудно.
Студент робко смотрел на него. Он был очень юн, совсем еще подросток. У него были светло-карие глаза, длинные ресницы, вьющиеся каштановые волосы, бархатистые щеки, чувственные губы и нос в веснушках.
– Я приехал из Англии, – настаивал Дэвид, – и вы увидите, что я очень хороший преподаватель. Я даже получил золотую медаль Королевского колледжа в Лондоне! – добавил он с улыбкой, как бы подшучивая над собой.
Это был не слишком изящный способ саморекламы, но он заметил, что медали производили впечатление на американцев. Он хотел, чтобы студент остался.
– Раз уж вы вошли сюда, доверьтесь случаю!
Казалось, этот последний аргумент заставил молодого человека решиться.
Часом позже Дэвид затрепетал от радости, когда увидел рисунок, сделанный новым учеником. Он был не только образчиком совершенной красоты – у него был талант.
– У вас хороший уровень. Вы можете спокойно оставаться.
– Я еще не прошел предметы, необходимые для того, чтобы записаться на углубленный курс живописи, – ответил юноша робким голосом.
– Не беспокойтесь. Я сам займусь этим.
Пусть только попробуют сказать, что какие-то формальные препятствия могут встать между ним и Питером.
Потому что его звали Питер – как того друга, в которого Дэвид был платонически влюблен в Королевском колледже. Конечно, Питер – распространенное имя, но он увидел в этом знак судьбы, своего рода реванш.
Питер снова пришел на следующее занятие. Он записался на курс. В конце занятия, когда он собирал свои вещи, не торопясь, будто угадывая мысли Дэвида, тот даже не стал дожидаться, пока из аудитории выйдет последний студент, чтобы предложить ему:
– Выпьем кофе?
Вскоре для него стало обычным делом обедать вместе с Питером после занятий, которые летом проводились ежедневно, ходить с ним на прогулки вдоль пляжа Санта-Моника, после обеда плавать в бассейне у дома, где жил Ник, ужинать у него же пиццей или курицей гриль, с головой уходя в жаркие интеллектуальные споры о современном искусстве. Питер робел и в споры не вмешивался – только слушал. Каждый день он ездил в город и обратно на автобусе: парень жил с родителями и двумя братьями в долине Сан-Фернандо. Ему было восемнадцать лет, он происходил из дружной еврейской семьи и вырос в благополучном пригороде. Его отец был страховым агентом, а мать занималась воспитанием троих сыновей. Он поступил в Калифорнийский университет в Санта-Крузе, но жалел о своем выборе, так как там не было курсов по искусству – вот почему во время летних каникул он посещал курсы в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.
В течение лета их отношения превратились в нечто большее, чем простая дружба. Это было полное доверие: почти отеческая нежность двадцатидевятилетнего по отношению к восемнадцатилетнему и безоговорочное восхищение младшего старшим; забота друг о друге; постоянное желание встречи; грусть, когда наступал час расставаться, а они не заметили, как прошло время; и все более непреодолимое желание прикосновений – желание дотронуться друг до друга. И вот лето подходило к концу. В скором времени Питеру придется возвращаться в Санта-Круз, где он должен был идти на второй курс. Санта-Круз находился в шести часах езды на машине от Лос-Анджелеса, если не было больших пробок, и почти в восьми часах – на автобусе. И что они будут делать? Этот вопрос молчаливо висел между ними в воздухе, но вслух не обсуждался.
В выходные перед Днем труда[17] родители Питера вместе с его братьями уехали в Санта-Фе; Питер получил разрешение остаться дома один. Он пригласил к себе Дэвида, взволнованного тем, что он своими глазами увидит его дом, его комнату, постеры и рисунки, детские фотографии – светленького, очаровательного малыша. Они провели весь день у бассейна. Дэвид написал со спины Питера в плавках, растянувшегося в шезлонге. Кто из них сделал первый шаг? Питер выразил огорчение от мысли о скором расставании, Дэвид сел рядом с ним и положил ему руку на плечо, нагретое солнцем? Или это Питер взял его руку, накрыл ею свое лицо и поцеловал ее? Кто первым произнес: «Я люблю тебя»? Питер был девственником – это был скромный, послушный мальчик, знавший о сексе еще меньше, чем Дэвид в то время, когда жил в Брэдфорде. Дэвид лишил его невинности, но Питер ни о чем другом и не мечтал: его тело трепетало от желания. С обеих сторон акт любви был безраздельным даром себя другому, нежным, благодарным и радостным соединением.
Выходные закончились. Дэвид пообещал навещать его каждую неделю. Шесть часов пути – это пустяк, когда едешь на встречу с любимым. В Санта-Крузе он снял комнату в «Дрим-Инн» – «гостинице мечты», которая никогда еще настолько не оправдывала своего названия и которую они не покидали в течение всех выходных. Когда они не спали и не занимались любовью, Дэвид рисовал Питера: его плечи – покатые, все еще немного детские, но уже широкие и мускулистые, плечи пловца; его тонкую, почти женскую талию; его покрытый веснушками нос; невероятно чувственный рот с пухлой верхней губой; даже его зубы – прекрасные американские зубы, начищенные утром и вечером пастой «Колгейт», ровные и здоровые; пряди волос, спадающие на лоб; тонкие, почти рыжие волоски в подмышечных впадинах, куда Дэвид без конца утыкался носом; его член; его нежные и упругие белые ягодицы. Каждое новое расставание вечером воскресенья становилось душераздирающей разлукой. В Санта-Крузе Питер ничем особенным не занимался. Почему бы ему не продолжить обучение в Лос-Анджелесе? Это создавало ряд проблем административного характера, но Дэвид, друживший с одним преподавателем живописи, близко знакомым с деканом факультета искусств, взялся их уладить. Когда Питер узнал, что со второго семестра его переводят в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, он запрыгал от радости по гостиничному номеру.
Дэвид вспоминал о концепции любви с точки зрения Аристофана, вычитанной им когда-то в одном из диалогов Платона[18]. У него было впечатление, что он нашел свою половину. Их с Питером тела и души идеально подходили друг другу. Питер был умным, чувствительным, деликатным, у него было чувство юмора, и он был так красив! И он любил Дэвида – его ум, его чудачества, его акцент, который он считал утонченным, его доброжелательность, манеру рисовать и писать красками, энергию, лицо, улыбку, крепкое тело жителя сельской Англии, мускулистые плечи, руки.
Впервые Дэвид был страстно влюблен в человека, который отвечал взаимностью, и впервые он рисовал настоящую жизнь – не абстрактную идею и не предмет, описанный в книге. Он рисовал Ника в его бассейне и Питера, выходящего из бассейна Ника. Он рисовал воду. Колебание воды, ее прозрачность, блеск, стилизованно изображаемый им в виде волнистых линий, фонтан брызг, появляющийся в момент, когда кто-то ныряет, – единственный след тела, исчезнувшего с поверхности воды. Как можно изобразить что-то, что являлось чистым движением и длилось лишь короткое мгновение, как и оргазм? Он вооружился тонкими кистями и потратил пятнадцать дней полнейшей концентрации, чтобы передать все мельчайшие линии водяных брызг. Две недели он