Айзек Азимов
Холодно ли тебе, милая?
Мы с Джорджем обедали в ресторане, и официант как раз поставил перед ним «лохань» бобового супа по-флотски, от которого он просто без ума. Он влил в себя несколько ложек, удовлетворенно вздохнул и сказал, глядя в окно:
— Падает легкий снежок…
На что я ответил:
— Если вы считаете, что эти огромные снежные хлопья, падающие с неба сплошной стеной, просто «снежок», то, надо полагать, вы правы.
— Я просто попытался придать поэтичности банальной фразе: «Опять идет снег…» — надменно заявил Джордж. — Впрочем, о поэзии с вами говорить, как с лошадью…
— Вы забываете, что не лошадь платит за ваш обед.
— Просто так уж получилось, что в данный момент я на мели.
Момент этот длится с тех пор, как я познакомился с Джорджем, и, хотя меня так и подмывало ему об этом напомнить, я сдержался.
— Происходящее за окном наводит меня на мрачные предчувствия, что скоро наступят холода, — сообщил я. — Тем не менее меня утешает мысль, что через несколько месяцев они закончатся и я вновь буду радоваться наступлению теплой погоды. Подозреваю, что периодическая смена предчувствий и восприятия полезна, она дает столь необходимое ощущение божественной неудовлетворенности.
— Интересно, — заметил Джордж, — почему ее называют божественной?
— Потому что именно неудовлетворенность текущим положением дел подтолкнула человечество к созданию цивилизации и культуры. Удовлетворенность жизнью ведет к застою и деградации, как в вашем случае. И все же даже вы, Джордж, если верить тем историям, которыми вы меня потчуете, распознаете у других ту самую божественную неудовлетворенность, а потом прилагаете тяжкие усилия, пытаясь облегчить их участь. Хотя — опять-таки, если верить тем же самым историям, которыми вы продолжаете мне досаждать, — может показаться, что ваше вмешательство в жизнь ваших друзей неизбежно ведет к катастрофе.
Джордж покраснел.
— Вы дважды в одной фразе умудрились пролить сомнение на ту часть жизни, в которой я вам оказывал всемерную поддержку.
— Часть жизни, включающая в себя инопланетное существо в два сантиметра ростом, которое вы можете вызывать, искривляя пространство, и которое способно на то, что недоступно человеческим технологиям… в этом трудно не усомниться.
— И еще я возмущен вашими словами о том, что моя искренняя помощь неизбежно ведет к катастрофе. Слова эти столь далеки от истины, что я уверен — ангелы в раю льют сейчас самые горькие слезы ради вашего спасения.
— Если они и льют слезы, то ради вашего спасения, не моего. Это вы рассказываете всякие истории и описываете катастрофы. Я же просто на них указываю.
— Все дело в том, старина, что я как-то раз стал причиной счастливого брака, преисполненного любви и верности. Можно сказать, это полностью творение рук моих. Я имею в виду историю Юфросины Меллон и ее мужа, Алексиуса. Сейчас я вам ее расскажу.
— На самом деле мне вовсе не хочется ее слушать…
Юфросина Меллон, начал свой рассказ Джордж, была до замужества Юфросиной Стамп, и я знал ее с детства — застенчивую девчушку, которая, когда ее знакомили с кем-то не из родни, пряталась за ближайший шкаф и смотрела оттуда широко раскрытыми глазами. Эта ее застенчивость так и не прошла, а по мере взросления стала проявляться на представителях противоположного пола.
Еще более неуместно это стало выглядеть, когда, став взрослой, она превратилась в стройное чудо с телом богини. Конечно, она была маленькой богиней, всего в пять футов два дюйма ростом, но жившие по соседству молодые люди сразу же отметили ее феномен.
Многие юноши пытались завести с ней дружбу, и если бы им это удалось, то они, скорее всего, вовлекли бы ее в глубокомысленные философские дискуссии. Однако мне так и не удалось это проверить, так же как и ей, поскольку никто так и не смог установить с ней достаточно дружеских отношений, являющихся предпосылкой для подобных дискуссий.
Юфросина старательно одевалась так, чтобы скрыть свои потрясающие формы, но обнаружила, что молодые люди обладают в этом отношении шестым чувством. Молодой человек, едва способный найти омлет, лежащий перед ним на тарелке, мог тем не менее пронзить мысленным взглядом слои мешковины, которыми окутывала себя Юфросина, чтобы обнаружить находящееся под ним чудо.
Естественно, я был ее крестным — ибо, как я тебе уже говорил, я был осчастливлен невероятным количеством прелестных крестных дочерей, несомненно, благодаря моим выдающимся добродетелям и уважительному ко мне отношению. Даже Юфросина делала в отношении меня исключение в смысле своих подозрений относительно мотивов представителей мужского пола, которые она питала ко всем остальным.
Она сидела у меня на коленях и рыдала у меня на плече, пока я гладил ее золотые волосы.
— Я просто не могу вынести мысли о том, чтобы прикоснуться к кому-либо из этих созданий, — говорила она, — но чувствую, что им ужасно хочется до меня дотронуться. Я постоянно замечаю, что они обычно моют руки перед тем, как ко мне приблизиться, словно им кажется, будто они добьются большего успеха с чистыми руками.
— А что, не так?
Юфросина содрогнулась.
— Грязных рук я не смогла бы вытерпеть, но чистые руки немногим лучше, дядя Джордж.
— И тем не менее ты сидишь у меня на коленях, я глажу твои волосы и, надо полагать, иногда случайно касаюсь твоего плеча.
— Это другое дело, дядя Джордж. Ты член семьи.
Я продолжал гладить ее волосы. У членов семьи есть свои привилегии.
Однако, учитывая подобную ее позицию, вполне можно представить мое изумление, когда она сообщила мне новость, что выходит замуж за Алексиуса Меллона, крепкого молодого парня, не обладавшего большим поэтическим дарованием — да и крошечным, впрочем, тоже, — который неплохо зарабатывал на жизнь работой коммивояжера.
Когда она пришла ко мне с этим выдающимся известием, краснея и глупо улыбаясь, я сказал:
— Учитывая твои взгляды на мужчин, Юфросина, как ты согласилась принять его предложение?
— Ну, — застенчиво ответила она, — наверное, у меня просто романтическая натура. Я знаю, что руководствоваться корыстными побуждениями небезопасно. Да, действительно говорят, что «деньги слепы» и что, соблазняясь ими, ты совершаешь ужасные ошибки. Однако я также слышала, что «деньги побеждают все», и сейчас я в это верю. Я пыталась держаться подальше от Алексиуса и не подпускать его к себе, но все говорят, что «деньги открывают любой замок», и так оно и оказалось. И — да, наверное, я просто глупая девочка, но, после того как всю мою жизнь я пыталась держаться как можно дальше от мужчин, я просто проснулась однажды утром, подумала про Алексиуса и поняла, что ничто не может мне помочь, — я влюбилась в деньги. Весь день я ходила, напевая: «Нет ничего прекраснее денег», и, когда Алексиус снова сделал мне предложение, я сказала: «Да, дорогой, мы поженимся, и я обещаю любить твои деньги, чтить их и слушаться».
Я улыбнулся и пожелал ей всего самого наилучшего, но когда она ушла, с грустью покачал головой. Я достаточно повидал мир, чтобы понимать — золотое сияние денег способствует роскошному медовому месяцу, но когда приходится задумываться о жизни всерьез, одних денег недостаточно. Я скорбно предвидел разочарование моей милой глупой маленькой крестнице, которая начиталась чересчур много сказок о деньгах и любви.
Так оно и оказалось. Прошло не больше шести или восьми месяцев с ее замужества, когда она пришла ко мне, и вид у нее был бледный и страдальческий.
— Привет, Юфросина, — сказал я. — А как дела у нашего дорогого Алексиуса?
Она огляделась по сторонам, словно проверяя, что никто не подслушивает.
— Слава богу, он снова отправился в деловую поездку.
Губы ее дрогнули, и в конце концов, всхлипнув, она бросилась мне в объятия.
— Что случилось, моя дорогая? — спросил я, вновь поглаживая ее по волосам, что всегда доставляло мне столько удовольствия — и, вероятно, ей тоже.
— Это все Алексиус. Какое-то время денег вполне было достаточно. Мы тратили их без разбору и наслаждались жизнью. Казалось, что у нас никогда не будет никаких тревог, но потом он начал меняться. Он начал намекать на то, что является сутью супружества, — на любовь. Я пыталась обратить все в шутку, весело говоря: «Богатым хватает одних денег». Однако шли недели, и я обнаружила, что он становится все более настойчив, и мне стало ясно, что я вышла замуж за тайного одержимого — одержимого любовью. Это словно какая-то болезнь, дядя Джордж. До прошлой недели мы спали на разных кроватях, одна у одной стены комнаты, другая — у другой, разделенных тяжелым шкафом, — как любая нормальная пара новобрачных. А потом я вдруг обнаружила в комнате… двуспальную кровать. Он сказал, что раздельные кровати отчуждают супругов друг от друга. И теперь, дядя Джордж, я даже не могу назвать кровать собственной, и, когда он ложится в кровать, его рука иногда касается моей. Собственно, она пытается ко мне подобраться. Не могу вообразить, какие болезненные желания могут им овладевать. Ты не знаешь, дядя Джордж?
— Ты не думаешь, дорогая Юфросина, что тебе со временем могло бы понравиться прикосновение его руки?
— Никогда. Он все время кажется таким теплым, а я всегда восхитительно холодная. Я не хочу всего этого мужского тепла.
Я ему так и сказала, а он ответил, что я холодная… не могу тебе сказать второе слово, но оно начинается на «су» и заканчивается на «ка».
— Думаю, — сказал я, — я сумею найти решение.
— Ты думаешь, дядя Джордж, что деньги больше не связывают его со мной? В конце концов, нельзя же называть ту, с кем вместе ты тратил деньги в течение полугода, холодной сам-знаешь-что и продолжать быть с ней в денежных отношениях?
— Спокойно, спокойно, Юфросина. Как долго не будет Алексиуса?
— Это долгая поездка. Он собрался проехаться по всему юго-западу. Раньше чем через месяц вряд ли вернется.