Я верю и не верю ей. Разрывающий меня изнутри ужас от возможной смерти мамы отдает тяжестью в желудке. Страх разливается вокруг густым, вязким, словно деготь, морем, и вот-вот накроет с головой. Усилием воли я вырываюсь из его удушающих маслянистых объятий и бегу прочь.
Много месяцев и даже лет я вспоминаю эти разговоры и боюсь, боюсь, боюсь. Обиду на маму я смогу осознать гораздо позже. В тот момент я ее не распознавала. Всего лишь удивлялась, как легко мама может отказаться от меня и как легко может напугать.
Это не зарисовка из фильма ужасов, не книга «Похороните меня за плинтусом»[2] и не пособие «Как вырастить ребенка невротиком». Это будничная жизнь обычной советской семьи, где папа – инженер, мама – воспитатель и фотограф, где не бьют детей, а вообще-то неплохо о них заботятся.
Глава 18Осень 1983-го
Осень 1983 года. У меня никак не проходит бронхит. Антибиотики в таблетках не помогают. Врач предложила колоть уколы. Надо в стационар. Не помню, сколько времени лежала в больнице. Память не сохранила срок, помню только ужас одиночества.
Пенициллин в инъекциях мне тоже не помог. Бронхит не сдавался. Сдалась мама. «Сидеть» на больничном она не захотела, решила отправить меня в Сибирь, к бабушкам.
Помню, как она сказала мне об этом, как вытянулось от удивления мое лицо, как защемило сердце. Я понимала, что мама, папа и брат легко проживут без меня. А показывать слабость и плакать от горя я не умела. Затаивала чувства и превращалась словно в неживую.
Мама говорит со мной с каким-то радостным злорадством, с улыбкой, и я понимаю, что все. Мне здесь места нет.
Ночь. Аэропорт в Москве. Холодный заплеванный бетонный пол, на котором мы сидим вместе с отцом. Самолет задержали.
Нужно ждать. А я до сих пор не верю, что мы летим так далеко и что я останусь там одна. Я считала, что научилась быть правильной дочерью для мамы. А оказалось, что я просто ей не нужна – ни хорошая, ни плохая.
Мы уже в деревне. Полета не помню. Вокруг сугробы выше моей головы. Снег и солнце. Тихо. Детей, с которыми я летом играла, нет.
Живу большей частью у родителей отца. Бабушка Аня, учительница начальных классов, уже на пенсии. К ней приходит заниматься умственно отсталый мальчик. Страницы его учебников звонко хрустят, книжки кажутся мне пределом совершенства. Синие, новые, с красивыми картинками! Это лучшее время дня: я сижу за столом вместе с бабушкой и ее учеником и тоже занимаюсь.
Зима тянется целую вечность. Наконец наступает весна. И бабушка отдает меня в детский сад, где я не приживаюсь.
Лето! Отец привозит брата на каникулы. А мама приедет нас забирать в конце августа!
Я не знаю, как набраться сил ждать еще. Но хорошо помню, что я ни с кем об этом не говорю. Чувствами я не делюсь. И даже не знаю, что ими можно делиться.
Тяжесть в груди растет. Я не радуюсь лету, думаю только о том, сколько еще ждать.
Глава 19Встреча с мамой
Сегодня прилетает мама.
Ресурс моей способности ждать исчерпан до дна. Больше я не могу. В груди – давящая боль, в мозгу стучат молоточки. Я не нахожу себе места и почему-то чувствую себя более несчастной, чем обычно. Я подозреваю, что, помимо приезда мамы, жду еще чего-то очень важного, чему не суждено сбыться.
Дядя, мамин брат, едет встречать ее в аэропорт. Я прошу его взять меня с собой, чтобы отвлечься и успокоить взбудораженный мозг. Дядя отказывается, и я остаюсь ждать дома.
Мне семь лет, я не видела маму целых девять месяцев, которые прожила у бабушки. Она летит сюда, чтобы забрать меня домой. Я забыла, как выглядит мама, забыла, как звучит ее голос. Я боюсь, что не узнаю ее. Я растеряна. Не чувствую никакой связи с ней, не знаю, о чем мы будем говорить. Не понимаю, как у меня получилось вытерпеть столько месяцев. Сегодня она будет здесь, но тревоги во мне больше, чем радости.
Наконец дядя заносит в дом мамин чемодан, но мамы с ним нет! Мое сердце застревает в горле и мешает мне говорить. Я выбегаю во двор, потом на улицу. Бегу к автостоянке, где за машинами стоит какая-то маленькая женщина в нарядном платье. Сто мыслей одновременно проносятся у меня в голове. Это мама или нет? Вот будет стыдно, если я подбегу и наброшусь на чужую тетю. Если это мама, то почему она не идет ко мне?
Я пытаюсь протиснуться между машинами, но не нахожу пути. В замешательстве мечусь туда-сюда. И вдруг замечаю, что на ее лице появляется кривоватая ухмылка. Ей смешно от того, как я пытаюсь просочиться между припаркованными автомобилями.
Меня словно прижимает к земле. Я молча смотрю на нее и кое-как подбираюсь поближе. Пытаюсь совместить тот образ, что у меня в голове, с этой маленькой и стесняющейся меня женщиной. Не совпадает!
Внезапно я понимаю то, что знаю давно, – мама не любит меня. Это знание и есть та давящая боль в груди. За месяцы разлуки боль слегка утихла, и ее часть даже превратилась в надежду.
Но и надежды больше нет. Есть только боль. И стыд. Много стыда.
Глава 20Абсолютное счастье
Я помню абсолютное счастье. Просыпалась утром, а вокруг все было залито солнечным светом.
Воспитательница в детском саду называла меня «ясно солнышко», потому что я светилась от счастья. Лет до трех-четырех. Сейчас пересматриваю детские фотографии и четко вижу эту границу.
В четыре года уже все. Тоска и боль в глазах.
Первая осознаваемая потеря счастья – лет в пять-шесть, когда поняла, что отец пьет и что это не изменить.
Вторая – встреча с мамой после долгой разлуки.
Когда-то давно на терапии я вспоминала это чувство счастья и надолго забыла.
Фотографии напомнили.
Может, я смогу его вернуть? Ведь оно, скорее, черта именно моего характера.
Глава 21Первое сентября
Первое сентября. Завтра я иду в школу в первый раз.
Мы прилетели из Сибири несколько дней назад, и меня еще немного штормит от перелета.
Я смотрю на вещи, приготовленные для школы. Портфель, тетрадки, карандаши. Школьная форма коричневого цвета. Белый фартук с неровными краями. Видно, что ношеный. Ткань желтоватая и не держит форму. Колготки мне длинны, сползают. Сандалии старые, портят праздничный вид. Фартук поверх формы сидит криво.
Я одеваюсь, и грусть тугим, давящим кольцом сжимает мое сердце, грудь, все тело. Напряжение помогает не чувствовать боли от пренебрежения мной.
Мама заплетает мне косички. Волосы слишком мягкие, скользят и рассыпаются в стороны. Мама завязывает узлы из бантов, а потом плетет. С этой странной прической хожу весь день.
Наконец она вручает мне букет прекрасных благоухающих астр в мятом старом пакете. Вешает на спину портфель, который перекашивает мой и без того неровный образ. Я сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Я никуда не хочу в таком виде.
Пора. На улице мы встречаем соседку, ее дочка Элла тоже идет в первый класс. Мы с Эллой встаем у подъездной лавки. Я пытаюсь выжать из себя улыбку. К горлу подступает комок, когда я смотрю на нарядную сияющую Эллу, всю в новом и с красиво упакованным букетом. Мне стыдно за себя. Кажется, что всем вокруг сразу все понятно про меня и про маму.
Мама фотографирует нас и уходит домой. А я иду в школу с соседкой и ее дочкой. Мама должна прийти позже. А что тут такого? Подумаешь, какое-то Первое сентября.
Она действительно приходит позже, уже на урок. Фотографирует класс, детей, улыбающуюся учительницу.
А я словно окоченела, не могу произнести ни слова. Меня напугал огромный школьный двор, полный детей. Мне не понравилась учительница. Я одна со всем этим.
Пружина внутри меня закручена до предела. Она – то единственное, на что я всегда могу опереться.
Глава 22Преступление
В семь лет я совершила преступление. Я и моя соседка-одноклассница нарисовали цветы на стенах нашего подъезда. Цветными мелками. А вечером случилось страшное – в дверь позвонила соседка и доложила маме: «Ваша Яна стены в подъезде разрисовала!»
Такой разъяренной я маму еще не видела. Она визжала, что я ее опозорила и чтобы я немедленно, дрянь такая, шла стирать рисунки со стен! Ее лицо перекосило от ярости. Я не на шутку испугалась. Вышла из квартиры в сумрак подъезда, спустилась на второй этаж. Стерла. Ох, что теперь будет?
А то, что обычно, – мама перестала со мной разговаривать.
Больше я никогда не рисовала на стенах. И всегда была примерной девочкой с пятеркой по поведению. Удобной и послушной.
Глава 23Как я в кино ходила
В кино надо было ходить с кем-то. Одной нельзя.
«Почему нельзя?» – задумалась я и вдруг поняла, что это не запрет, а стереотип! А раз стереотип, то на него можно плюнуть. И плюнула! Пошла в кино одна. Это решение стало одним из лучших в моей детской жизни.
Не надо никого уговаривать пойти с тобой, никто не болтает во время сеанса, никто не мешает смотреть фильм… Свобода! Монетки на билет в кулачок и вперед.
С тех пор много часов провела я в кинотеатре в одиночестве. Благо он был рядом с домом. Смотрела индийские фильмы, некоторые знала наизусть, потому что видела их по десять – пятнадцать раз. В каникулы ходила на два сеанса подряд. На втором сеансе садилась на то же сиденье, которое было еще теплым.
Одинокие походы в кино стали моей отдушиной, жизнью в другом измерении – в отрыве от всех, особенно мамы. В итоге они помогли мне сохранить себя в отношениях с ней – человеком с нарциссическим расстройством личности.
Глава 24Злиться нельзя
Злиться нельзя. Обижаться тоже. Мама не выдерживает ни моей злости, ни обиды. Она не ругает меня, ничего не объясняет, ни о чем не просит.
Просто внезапно замолкает.
Перестает разговаривать.
Перестает отвечать.
Перестает замечать.