Следующий звонок – друзьям, индийской семье, с чьими детьми я познакомилась случайно, но они вдруг пригласили меня в гости. С тех пор бывала у них регулярно. У них дома по-семейному уютно, да и на хинди можно поболтать. Там мне всегда рады. Звоню им. Отвечает мать. Рассказываю, что все хорошо, скоро экзамены, готовлюсь. И тут слышу такое, чего отродясь не слышала:
– Яна, дочка, мы с тобой. Сейчас у тебя такое сложное время. Экзамены – это большое напряжение. Держись! Пусть все пройдет хорошо. Мы все желаем тебе успеха! Обнимаем!
Я ушла из фойе в полном изумлении. Я правда не знала, что так можно. И так просто – поддержать человека на расстоянии. Искренне. И придавать экзаменам такое значение.
Два разговора подряд, а какой контраст между ними.
К горлу подступил комок. Пока ехала в лифте на свой девятый этаж, кусала губы, чтобы не расплакаться. Вошла в комнату и, утирая слезы, села на кровать переварить сказанное: «А что, так можно? И люди реально так делают?»
Прошло двадцать лет, а я помню свой первый урок человечности так хорошо, как будто это было вчера.
А родители… Ну что родители? Мама приехала в Москву накануне госэкзамена по языкознанию. Им обоим было все равно, что у меня госы. Им так было удобно. Я должна была разорваться на три части: и встретить, и проводить, и к экзамену подготовиться. И не дай бог обидеть маму каким-то не тем выражением лица!
Разорвалась, собралась обратно. Делов-то!
Глава 13Лето 1999-го
Лето 1999 года. Мне почти 22. Позади бакалавриат и четыре года психотерапии. Неожиданно красный диплом, в который вписан даже дополнительный язык – урду. Помимо хинди, английского и бенгальского.
Четвертый курс прошел без работы: после кризиса 1998-го ее просто не стало. Зато появилась легкость и время на занятия по урду, который был настоящим бальзамом для моей души!
Получила диплом, поступила в магистратуру. На каникулы уехала домой, где осуществила давнюю мечту – занялась конным спортом. Дома было все так же «душно», но я стала другой. Атмосфера в семье уже не действовала на меня так губительно.
В тот период, после развала СССР, православная церковь для многих стала опорой. Моя мама тоже влилась в сообщество верующих. И очень хотела «влить» туда и меня.
Историю религий я любила изучать, а вот стать верующей не получалось. Слишком серьезное и сложное это дело. Я была не готова. О чем маме и сказала. Считала, что для этого нужно как-то измениться, дорасти, почувствовать потребность. Ходить в церковь просто так, ничего не чувствуя, неправильно.
Была суббота. Солнечный свет заливал квартиру. Я после душа, с мокрыми волосами, зашла на кухню, чтобы заварить чай. Мама была уже там и собиралась в церковь, вместе со мной.
– Мам, ну не пойду я. Иди одна, ладно?
В чайнике оказался вчерашний чай. Я взяла его и направилась в туалет, чтобы вылить в унитаз старую заварку. Наклонилась и получила пинок в зад. Еле устояла на ногах. Обернулась.
Мама визжит, хватает меня за волосы и мотает туда-сюда. Я словно в тумане, наблюдаю за ситуацией и со стороны, и изнутри. Одновременно пребываю в шоке и пытаюсь понять, что вообще происходит.
Визги и драка прекратились. Мне нужно время, чтобы осознать случившееся. В мыслях и чувствах пустота. Мама уже лежит на диване, молчит, изображает сердечный приступ. На мой вопрос, как она себя чувствует, она не отвечает и делает безжизненное лицо.
Я вызываю скорую. Врач ничего не находит. Рекомендует отлежаться. Я не слышу, о чем они говорят. Мама почти шепчет.
Так она пролежит целый день. А назавтра мы с ней поедем фотографировать соревнования по конному спорту на Курский ипподром. И мою тренировку.
Мой тренер участвует в соревнованиях и просила маму приехать (мама – фотограф). Вечером в субботу спрашиваю, поедет ли она. Мама молчит. Ведь я для нее снова исчезла, растворилась в пространстве, как в детстве. Я нервничаю, не хочу подвести тренера. Но ожидаю всякого, на что я никак не могу повлиять.
Наутро мама продолжает молчать, но собирается. Мы едем молча. И только на трибунах ипподрома она начинает со мной говорить. Короткими фразами, сквозь зубы.
Она страшно обижена на меня. Она – святая женщина, идеальная мать. А дочь оказалась неблагодарной сучкой. Как ее только земля носит?
Внутри у меня – выжженная пустыня. Которую надо будет пройти пешком, шаг за шагом, полить и сделать так, чтобы там снова что-то росло. Руки трясутся. Где-то застряли слезы. Поговорить мне не с кем. Да и как объяснить, что произошло? Только много дней спустя я узнаю, как это можно назвать. Это была реакция нарциссичной мамы на мою сепарацию от нее. Самостоятельная дочь в ее картине мире отсутствовала.
Глава 14Лето 2000-го
Лето 2000 года. Я отравилась плохо промытыми абрикосами. Температура, рвота, слабость. Через день вместо меня на кровати лежит живой труп.
Ко мне никто не подходит. Я лечусь сама, когда могу встать. Когда не могу, просто лежу. Через три дня мама решила вызвать врача. Она раздражена тем, что я так долго болею. Сама же в этот день уехала фотографировать похороны.
Я еле поднялась, чтобы открыть дверь врачу. Врач осмотрела меня и решила везти в стационар. Я не помню, как оделась, как дошла до машины. Но помню, как мы с невесткой, которую я успела вызвать к себе, ходили в стационаре по врачам и те ничего у меня не находили. Как потом мы вызвали такси и поехали домой и как она дала мне антибиотик, от которого мне стало легче уже через несколько часов. Я захотела есть, но пришлось лежать, пока я не набралась сил, чтобы встать и пойти на кухню, где кусок черного хлеба с солью показался мне самой вкусной едой на свете.
Мама тем временем рассказывала отцу о том, как прошли похороны. Мое состояние ее не интересовало. Ведь еще в моем детстве она решила, что я взрослая и со всем могу справиться сама.
Мне 22, и я давно от нее ничего не жду. Но удивляюсь, как такое возможно. Мама добра и отзывчива по отношению к другим людям, но только не ко мне. Я единственный человек на свете, которого она игнорирует.
Мне всегда было интересно, понимает ли она то, что делает. Я получила ответ на свой вопрос, когда привезла маму к нам в последний раз, за четыре месяца до смерти. Она была очень слаба. Транспортировали ее в лежачем положении.
Я вышла во двор хмурым октябрьским утром 2010 года. Помогла ей выйти из машины и дойти до лифта. Уже дома мама с испугом посмотрела на меня и тихо произнесла:
– Ох, дочь, взвалила ты ношу на себя!
Ее взгляд дал мне понять, что она боится мести с моей стороны. Значит, понимала, что делала. Наше общее время подходит к концу, но мы, мать и дочь, так и не узнали друг друга по-настоящему.
Мама всю мою жизнь смотрела на меня через кривое зеркало своей нарциссической диссоциации. Ее нарциссический панцирь стал барьером, который никто из нас не смог преодолеть.
И даже смерть не в состоянии это изменить.
Глава 15Отъезд в Бангладеш
Контракт подписан. Я уезжаю. На целый год. В Бангладеш. В далекую и незнакомую страну. Мне страшно. Это не Индия, которую я знаю. Воображение рисует мне Бангладеш в виде черной дыры, в которой я могу исчезнуть.
Жду даты вылета дома, у родителей. Нервничаю больше и больше, но по привычке держу все в себе. Здесь никому не интересны мои страхи и переживания. Я это знаю, я давно приняла правила игры.
Ну вот, вызывают. Тут мама решила съездить к бабушке в Сибирь. До Москвы со мной, оттуда в Барнаул. Отец и брат остались дома. Мы переночевали у меня в общежитии, потом я проводила маму на вокзал и попрощалась. Ведь я уезжаю в черную дыру. Бог знает, доведется ли еще встретиться.
Собрала вещи, которых набралось аж девяносто килограммов, получила билет, вызвала такси и свою подругу Таню – единственного человека, готового проводить меня. Лифт в общаге в момент моего выезда отключили, и мы с Таней спускали вещи по лестнице. Рвота настигла меня уже в такси. Я грешила на еду, но то были нервы. Напряжение в прямом смысле слова рвалось наружу. Другого способа от него избавиться мой организм не нашел.
Рейс задержан, сижу в аэропорту. Моя багажная тележка нагружена чемоданом и коробками со словарями. Страх отступил, или я просто перестала его чувствовать. Наконец самолет. И тут началось. Меня тошнило каждые несколько минут. Я не могла даже пить. От глотка воды снова открывалась рвота.
В Дели меня чуть не сняли с рейса. Хотели отправить в больницу. Потом была Дакка. И я, сидящая на полу у ленты выдачи багажа. Потому что сил стоять нет. Хвала небесам, меня встретил представитель «Аэрофлота», мой сосед в посольском городке. С трудом удерживая равновесие, схватившись за багажную тележку, я шагнула из прохлады аэропорта во влажный жаркий воздух бенгальской улицы.
Это был шаг в совсем другую жизнь.
Глава 16Я в Дакке (Бангладеш)
Первым делом скидываю с себя пиджак. Влажный воздух настолько плотен, что через него приходится буквально проталкиваться. Мне жарко даже в тонком платье.
Ну, здравствуй, Бангладеш! Я здесь. Мне 23, и я приехала работать переводчиком бенгальского. Одна российская компания строит здесь ТЭС. По правде говоря, я переводчик хинди и английского, бенгальский знаю не очень хорошо. Но кроме меня кандидатов не было.
Как оказалось, я почти ничего не понимаю на бенгальском на слух и чувствую себя полной дурой. Слава богу, стройка только началась, и пока ничего не надо переводить. У меня есть время подтянуть разговорную речь.
Работаем мы шесть дней в неделю, без обеда, и три часа в день тратим на дорогу. Единственный выходной – пятница. В пятницу с утра ко мне приходит Рита, очаровательная девушка-студентка, и мы говорим, говорим, говорим. На грамматику накладывается понимание речи на слух, с Ритой я впервые заговорю на бенгальском.