енсана, или нет.
Дуэндэ. Книга, найденная в гостевом доме на острове Мараса
Я прошу всего только руку,
если можно, раненую руку.
Я прошу всего только руку,
пусть не знать ни сна мне, ни могилы.
Только б алебастровый тот ирис,
горлицу, прикованную к сердцу,
ту сиделку, что луну слепую
в ночь мою последнюю не впустит.
Я прошу одну эту руку,
что меня обмоет и обрядит.
Я прошу одну эту руку,
белое крыло моей смерти.
Все иное в мире – проходит.
Млечный след и отсвет безымянный.
Все – иное; только ветер плачет
о последней стае листопада.7
1995 год. Весна
Тёплый свет майского полудня казался стылым октябрьским туманом. Было очень холодно, и молодая девушка, только-только переставшая считаться подростком, куталась в нейлоновую жёлтую куртку. Люди рядом с ней радовались теплу, ясному солнцу, поднявшему столбик термометров до отметки в двадцать градусов, кто-то из пассажиров тесного «пазика» уже щеголял в футболках, а она мёрзла. Холод словно поселился внутри, стискивая сердце, замедляя ток крови, замораживая разум и делая слепыми глаза. Хотелось согреться, но тепла не было. Не для неё. Не в этой жизни.
Вскоре автобус доехал до Старо-Восточного кладбища и, надсадно скрипнув, замер дребезжащим железным студнем между торговкой беляшами и продавщицей пластиковых цветочков и венков. И на те, и на другие был хороший спрос! Девушку вынесла из автобуса толпа жаждущих свежего воздуха людей и оставила одну на остановке. От запаха беляшей мутило, от понимания того, где их продают, тошнота усиливалась всё сильнее. Поправив сумочку, которую в толчее едва не сорвали с плеча, она медленно направилась к высоким воротам, гостеприимно раскрытым для всех посетителей. Чёрные, давно не крашеные створки чуть поскрипывали, внося фальшивую ноту в солнечную беспечность. Для девушки же это был самый естественный, самый правильный звук.
Шаг за шагом, топча кроссовками рыжевато-серую пыль, она приближалась ко входу на городское кладбище. Девушке было страшно, девушке было холодно. Ей исполнилось всего семнадцать лет, впереди маячили выпускные экзамены в школе, а жизнь уже казалась ей завершённой и конченной. Медленно, словно сомневаясь и борясь с собой, она вошла на кладбище и направилась знакомой дорогой к дальнему участку. Туда, где находились свежие могилы недавно умерших людей. Она не глядела под ноги, не обращала внимания на других посетителей – невидящие глаза смотрели и не видели, а тело двигалось будто само по себе. Один раз девушка едва не опрокинула бутылки с водой, которой отмывали загрязнившийся за зиму памятник, а потом зацепилась кроссовкой за выкинутый на дорогу старый венок, да так и прошла с ним метров пятьдесят, пока тот окончательно не развалился.
Всё ближе и ближе. Всё холоднее и холоднее.
Она ненадолго остановилась возле участка, огороженного низенькой оградкой, и тоскливо посмотрела на два металлических обелиска, увенчанных звездой. Серьёзные, внимательные лица смотрели на неё с овальных фотографий, а выбитые внизу буквы гласили о том, что здесь лежат муж и жена – верные друг другу супруги, умершие с разницей в полторы недели; преданные своей стране советские граждане, не выдержавшие предательства власть предержащих и гибели родины. Бабушка и дедушка…
Январь тысяча девятьсот девяносто второго года стал «чёрным» для семьи Четверговых.
Простите, – прошептала девушка, вглядываясь в молодые лица тех, кого она помнила лишь стариками. Строгий, мастеровитый дедушка ушёл первым. Ворчливая и заботливая бабушка через четыре дня последовала за ним. – Пожалуйста, простите, я так больше не могу.
Было стыдно, было больно и казалось, что вот-вот раздадутся знакомые голоса, полные справедливых упрёков. Резко отвернувшись, девушка направилась дальше. Пройдя четыре участка, она остановилась у пятого. На нём была лишь одна могила. Она находилась с краю, оставляя место для ещё одного захоронения. Но вместо памятника или холма свежей земли на нём было почти пусто. Почти.
Рядом с железным обелиском, на поросшей молодой травкой земле, под самодельным навесиком из брусков и оргстекла, стояла фотография в яркой пластиковой рамке. Молоденькая девчонка – кругленькая, с весёлыми синими глазами – задорно улыбалась с цветного снимка, без стеснения показывая чуть неровные верхние зубы. Открытая, счастливая улыбка той, у которой впереди была вся жизнь. Трудная, пугающая, обременённая неустроенностью жизни в перевёрнутой с ног на голову стране, но ведь была!
Здравствуй, Катюшка. Я пришла… – девушка отворила калитку и подошла к фотографии. Рядом стояла старая скамейка, поставленная сразу похорон Ларисы Дмитриевны, Надиной бабушки. Возле неё по всем законам жизни и справедливости должен был лежать её муж, но… Дед жил, преодолевая последствия инфаркта, а на «предназначенном» ему месте стояла фотография внучки.
Девушка в жёлтой куртке покачнулась и упала на колени, разбивая их о бетонный край цветника. Это было не важно! Она потянулась к фотографии, вынула её из-под навесика и прижала к груди. Небольшой паучок, сидевший за нею, тут же поторопился скрыться в редкой траве, прячась за тонкими стебельками. Девушка плакала, ревела в голос, не в силах выплеснуть рвущую её изнутри боль и не заботясь о том, что её могли услышать.
Подруга, самый близкий человек, названая сестра… Они были знакомы с самого рождения – появились в одном роддоме с разницей в четыре дня, дрались в песочнице за обладание красным ведёрком с бабочкой, вместе собирались первый раз в школу, учили устав пионера, готовясь вступить в разваливающиеся ряды умирающей организации. И вступили – обе, в один день! И смеялись, хвастаясь родителям красными галстуками. До развала СССР было ещё два года…
Они всегда были вместе – Лера и Катя. Первая часами внимала рассказам о свойствах магнитного поля или о подтверждении волновой теории света благодаря изучению пятна Пуассона, гоняла подругу по формулам и теоремам, проверяя по учебнику непонятные ей доказательства, а вторая терпеливо позировала для очередного наброска или же слушала неинтересные, заунывные стихи. Лирик и физик наконец-то объединились, поддерживая друг друга во всём и всегда. Лера шла в художественный колледж, Катя – на физфак, победами в олимпиадах сумев заранее получить гарантированное бюджетное место. Умная, весёлая и беззаботная, надёжная и верная. Родная, как сестра…
Её тело так и не нашли. Лишь обрывки одежды и куски внутренних органов, которые до сих пор не отдавали родителям и хранили в морге. Лера знала, Лера слышала разговор следователей, и злые мужские голоса не мог заглушить даже вой убитой горем матери.
Эх, ты… Зачем же ты приходишь сюда, если тебе так плохо! – чужой мужской голос заставил Леру обернуться. Перед оградой стоял молодой мужчина, одетый в тельняшку и старую шинель. Наверняка копач, привлечённый слишком громким плачем.
Что? Кто вы?! – зарёванная, с опухшим лицом, Лера со страхом смотрела на мужчину. Катюшка была умницей – она не связывалась с плохими компаниями, не ходила гулять поздно вечером и не заговаривала с незнакомцами. И всё же, она… её… А этот «копач» стоял у калитки, закрывая выход с участка, и Лера, замерев напуганным кроликом, думала – удастся ли ей перепрыгнуть через оградку прежде, чем он её поймает, или нет? А затем пришло равнодушие. Заложенный природой инстинкт выживания отключился, задавленный скорбящим разумом. Зачем бежать и спасаться, если она именно этого и хотела?
Да какая разница, кто я! С вами-то что? Может, позвать кого? – неуверенно спросил мужчина, оглядываясь. Словно, мысль о том, что придётся кого-то звать, его пугала.
Нет, я… Я уже ухожу, – Лера поднялась с земли, отряхнула испачкавшиеся на коленках джинсы, не обращая внимания на боль в содранной коже и дырку на штанине.
Сестра? – копач внимательно смотрел на фотографию, которая по-прежнему была прижата к жёлтой, уже испачкавшейся куртке. Девушка вздрогнула и зачем-то сказала:
Почти. Лучшая подруга, – голос задрожал, и она снова заплакала.
А у меня здесь тоже лежат… мои… – мужчина скривился. – Идите, девушка. Незачем вам здесь быть. Помнить мёртвых надо, а вот закапывать себя с ними в одну могилу – нет.
Да что вы знаете?! Нет у неё могилы, нет! И не будет, потому что даже тела не нашли!! – Лера снова заплакала, до боли в пальцах цепляясь за пластиковую рамку – голубую, с серебристыми звёздочками. Это был любимый Катюшкин цвет.
Тяжело, да? – мужчина уселся прямо на землю, возле калитки, и с пониманием взглянул на Леру. Та коротко кивнула, продолжая глотать слёзы. – Давно её не стало? – вопрос был задан одновременно и участливо, и немного равнодушно. Копача явно интересовала больше участь живой, пусть и глупой девчонки, чем её мёртвой подруги.
Три недели, – Лера судорожно вздохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и заговорила, выплёскивая боль. – Ушла днём, в библиотеку. Ей задачник был нужен – Борисов и Корнеева8, что-то про электричество и оптику… Кажется. Не помню, я всегда в физике была дура-дурой. Она все уши прожужжала этим задачником! В школе такого не было, не купили ещё, а в библиотеку вот завезли. Тётя Дарья, библиотекарша, ей позвонила, она и побежала… За задачником так и не пришла. И домой не вернулась, – девушка заскулила, всё крепче и крепче прижимая к себе рамку. – Мы её больше недели искали, наши парни с уроков отпрашивались, а если не отпускали – сбегали! И Виталик своих пацанов подключил, перестали рынки трясти… А она ведь его отшила, а он… – девушка завозила рукой по лицу, вытирая мокрую дрянь и оставляя на лице грязные разводы. – Через восемь дней нашли обрывок юбки и ку… ку… кусок печени-и-и, – она снова сорвалась на вой. – И часть желу-у-удка-а! Следователь сказал, что она мертва, и… и… – Лера отмахнулась и затрясла головой, не в силах говорить дальше.