- Конечно, Сури, выбрасывай всё, что посчитаешь нужным. У меня вопрос к тебе. Твоя хозяйка - Эвет…
- Не говорите мне про неё! - перебила Сури.
- Да нет же, дослушай. Она болела чем-то связанным с современным раком?
- Я не знаю, чем она болела, но лечили её опиумом.
- И как эта болезнь… проявлялась?..
- Я.... не знаю.
- Сури, пожалуйста, мне это важно.
- Нет, не могу. Я достаточно настрадалась от мисс Сангу.
- Сури, просто скажи. Да и что она сделала тебе такого?..
- НЕ МОГУ!.. - горничная отвернулась, и я видел, как её массивная спина дрожит. Сури быстро-быстро перебирала камзолы, сворачивая их и пряча в мусорный мешок.
- Сури, простите мне мою настойчивость, - кивнул я. - Это было… неправильно.
Я пытался быть участливым, но как же меня интриговала эта женщина! Банально звучит, но на самом деле непросто сдерживаться, когда разгадка вот она, только руку протяни. Я пытался вымолить хоть что-то у старой, сгорбившейся над камзолами женщины, и в эту секунду мне серьезно казалось, что сама жизнь от этого зависит. Глупая история... Никак меня не касается... А хочется выжать мозг этой женщины, как апельсин.
«Проклятье!»
- Она курила опиум, да. И меня на него подсадила, - шмыгнув носом, сказала Сури.
Она не переставала перебирать старую одежду, но уже ничего не видела, неловко шевеля руками и поднимая пыль. Она только делала вид, что работает, чтобы на меня не смотреть.
- Мне не было и двенадцати… не понимаю, почему я выжила. Ей давали опиум… Рано стали давать, она слабая была. А я считаю, что это от неумеренности! От того только… что она вела ТАКОЙ образ жизни! Ну кто же знал, что всё повернётся так. Не хотела я в эту Америку. Мне было двенадцать, когда меня отправили с госпожой Эвет из Будапешта, а я света белого не видела, думала только о том, что скоро мы останемся с госпожой наедине, ждала, когда у неё что-то заболит. Уж… уж…
Горничную затрясло сильнее, а у меня в голове возникали страшные, леденящие душу картины. Десятилетняя девочка, которая курит опиум. Десятилетняя несчастная, потерянная душа. Как она дожила до такого преклонного возраста?
- Почему опиум? Что за боли у неё были?
- Голова, да и сердце потом тоже стало… болеть. Голова-то у неё болела так, что весь дом на ушах стоял. Зайду к ней порой, а она сидит, скорчившись над ночным горшком, и тошнит её, уже и так кожа да кости, а она вся синяя сидит и вызывает рвоту. Я к ней, мол, что же вы, госпожа Эвет, а она мне: «Молчи! Что, не видишь, что иначе никак?» Потом я несла опиум и помогала ей… не хочу вспоминать, как помогала. Страшно это, ни в жизнь не описать, как страшно это видеть. Как только она просыпалась, была вся бледная, с синяками под глазами, пальцы её дрожали, глаз открыть не могла. Один вообще напрочь видеть переставал: говорила всегда: «Что там висит над глазом, уберите!» А ничего там не висело, это в мозгах у неё было. Ежели вставала она с кровати, то в другую комнату дойти не могла. И не придурялась. Я с ней бок о бок лет с семи. Нет-нет, не притворялась. Она шла и к полу пригибалась, как начинались приступы. А время прошло, и стала она задыхаться, это уж незадолго до Америки было. Что бы вы думали, её так рано в замуж-то отдали? А? Да боялись, что подохнет и ничего семье не принесёт! А за такую красивую да образованную знаете сколько давали? А мистер Аллен всех переплюнул! Он же её, дуру, любил! А она хвостом вильнула.
Проклятое озеро всё время завывает. Очень страшно. Там как будто не вода, а иерихонские трубы. Ужас пробирает до самого желудка, даже не хочется из постели выбираться.
За прошедшие дни случилось несколько вещей, и все они немало изменили моё отношение к лорду, к поместью и ко всему, что тут происходило всё это время.
Некоторое время назад был пышный приём-маскарад, и лорд прислал мне из города наряд: золотое домино, изящные туфельки и крошечную бриллиантовую диадему. Я скакала по комнате от восторга, распугала всех служанок. Эти дуры смеялись надо мной, шептались. Приём начался в полночь, а до этого был фуршет, я играла на рояле, вместе с одной из кузин Уош исполняла дуэты, а Грэг выглядел ужасно гордым и влюблённым, я флиртовала. Александр тоже выглядел влюблённым, но с ним я побоялась флиртовать, всё-таки Грэг не мальчишка, чтобы играть с ним в ревность.
Мы веселились, всё было совсем неплохо: пристойные разговоры, непристойные шутки, всё так, как должно быть на маскараде. В полночь все разошлись, переоделись, спустились на бал в масках. Я выглядела шикарно. Забрала с собой одну горничную, у которой особенно хорошо выходило делать затейливые причёски, и она в пятнадцать минут разобрала мои волосы и собрала снова в удивительную композицию. Глаза, и без того тёмные, я хорошенько подвела, накрасила губы. Смотрела на собственное отражение в зеркале и пищала от восторга, хлопала в ладоши и хохотала.
Когда я спустилась в зал, Грэг перехватил мой взгляд, и я в нём просто утонула, рассмеялась и даже стала кокетничать, как будто он и без того мало хотел меня. Да, я заставляла его вести себя ужасно; нет, мне совсем не стыдно. Я не делала ничего особенного, я вела себя как женщина. Обычная женщина, которая знает, что хороша. Тем более он мой жених. Я танцевала с ним три танца. Грэг был обходителен, вежлив, приносил мне бокалы шампанского и почти рычал, когда я поворачивалась спиной, и ему открывался низкий вырез платья. Он так желал меня раздеть, что я это нутром чуяла. Ещё двух часов не пробило, а он утащил меня в сад, там такой заборчик, а за ним уже дикая часть с деревьями и травой, которую никто не косит. Там был берег озера и небольшая пристань. Он потащил меня на поляну у этой пристани, он еще по дороге стал меня целовать. Я отказывала, кричала, угрожала, что брошусь в воду, если он продолжит. Мне было это всё отчего-то неприятно, хотя ведь сотню раз представляла, как мы сделаем это. И не всегда это виделось в целомудренной супружеской постели.
Убежав от Грэга, я встала на самый краешек пристани. Дрожала от страха, но утверждала, что прыгну, а плавать не умею, и обязательно утону. Он вопил, и его слова я запомню навечно:
«Ты уже моя, Эвет! И мне не нужны печати и подписи, чтобы тебе это доказать! Ты думаешь, что я железный? Ты думаешь, что можно мною играть? ТЫ УЖЕ МОЯ, Эвет! И я тебе не позволю надо мной издеваться, чёрт тебя побери! Я лучше убью тебя, чем увижу с другим!»
Я дрожала… дрожала… дрожала…
Ох, как мне было страшно, он просто помешался. Я хотела отступить, чтобы ещё хоть немного подальше находиться от него, а он, усмехаясь, шёл на меня. Еще шажок, маленький - и я упала.
Платье было ужасно тяжелым, с золотой вышивкой и камнями по подолу, и погрузилась в воду так глубоко, как не могло быть. Озеро-то у пристани глубиной не больше двух-трёх метров, а я падала так долго, вода сомкнулась над головой, и света не стало. Меня держали чьи-то руки, нежно и легко, а чьи-то губы целовали, давая мне воздух. И вдох, и ещё, а потом нежный шепот: «Ещё немного, ничего не бойся!»
Будто моя милая мама, которая продала меня на эту скотобойню, укачивала на руках.
Когда меня отпустили, я в одну секунду оказалась на поверхности, а Грэга там не было, зато по берегу метался Александр. Он бегал вдоль кромки, весь мокрый, задыхался, я видела, как ему страшно, но, увы, даже тогда моё сердце не откликнулось на нежную ласку Александра. Он вытащил меня, обнимал, успокаивал, пытался завернуть в свой пиджак, наивный мальчик. Да моё тяжеленное платье впитало четверть мирового океана. В общем, я сама попросила его разрезать корсет, я его не соблазняла, я не хотела заболеть, я и без того больна. Он сделал то, о чём я просила. Я осталась в одном белье, я смотрела на него такой испуганной зверушкой, что он, наверное, чуть умом не тронулся, несчастный. В тот момент я не думала о том, что Грэг приблизится ко мне снова. Смешно, я даже не стала забирать платье, которое так и осталось на берегу.
Это моя последняя запись.
Грэг нашёл моё платье утром.
Он избил Александра почти до потери сознания, а я всё равно пришла к нему. Я поцеловала Александра и чувствовала на своих губах его кровь. Александр жизнь за меня отдаст, а Грэг мою жизнь скоро заберёт. Влюблённый мальчишка всё для меня сделает, а я с ним сбегу. Я буду любима и счастлива, и мне плевать, честно! Пусть огнём горит это «Чёртово Озеро» и его тёмные стены, и русалки, о которых говорит отец Нейла, милого мальчика, что носит мне цветы.
Я даже Сури с собой не заберу, пусть девчонка сидит в поместье. Она хорошая, но мне больше это не нужно. Теперь я сама о себе буду заботиться.
В сердце будто барабан, в который ритмично, медленно бьют, отсчитывая секунды моей жизни.
Я вышел к Сури, которая переоделась для ночной прогулки, она была теперь в старомодном переднике, чепце и держала лампу в руках.
- У меня фонарь есть, к чему это?
- Я так привыкла. Идёмте.
Идти вслед за старухой было страшно. В доме и так жутковато по ночам, даже самый храбрый храбрец найдёт странности в скрипучем полу и в звуках «из ниоткуда», я к ним так и не привык, а вот Сури шла бодро и бесстрашно. Конечно, старуха живет в стенах поместья уже семьдесят лет, за вычетом того времени, когда дом был законсервирован после смерти отца.
«А вдруг, она тоже из этих русалок?»
Мысль тут же пропала, не может старуха быть явно бессмертной обитательницей озера.
Не знаю отчего Сури вызывала такую неприязнь, она не сделала мне ничего плохого, и её было за что пожалеть. Не выходило. Я мог думать о несчастной, только как о «противной старухе».
Мы вышли из дома, и меня поразило, насколько ночь светлая. Над озером висела огромная луна. Тропинка, по которой мы шли, была мне знакома более чем хорошо - мы шли к озеру. Теперь меня это не особенно пугало, я понимал, что никто мне там не навредит. Даже интересно, вдруг она появится наконец?
Тропинка свернула, и мы пошли вдоль заборчика, возле которого я уже несколько раз оказывался, в ужасе опасаясь переступить черту. Я никогда не удалялся от особняка так далеко, мы шли уже совсем заросшими дорожками, по которым нога человека не ступала несколько лет. И я уже видел, к чему мы приближаемся - хижина, маленькая и покосившаяся.