— Трупы пропали из секционной, ну и еще из холодильной камеры. Семнадцать штук. Странная какая-то история.
— А мы при чем?! Трупы — это к прокурорским. — Озвучила Ленка мои недавние мысли. — И вообще, наверняка это ошибка. Работнички из морга к бутылке любят приложиться, вот и напутали что-то. Щас начальство им хвосты накрутит — враз разберутся.
— Дай бог.
Несмотря на фамилию, (а Ленка и в браке оставила девичью), Елена Александровна Рейнгард была чистокровной хохлушкой, начиная с черных, как смоль бровей, над вишневыми очами, круглых щечек, и заканчивая крепкосбитыми ножками, позволявшими хозяйке выстаивать в любых житейских бурях.
— Кстати, — осторожно начала я, — я тут Лазареву пообещала помощь следователем оказать. Сугубо консультационную. — Заверила начавшую поджимать губы Ленку. — Может, пока у тебя напряга по делу нет, глянешь, что они там насобирают? Ну, так, одним глазком…
Буря разразилась немедленно.
— Да ты что! — Вскакивая со стула, трагично возопила подруга. — Это у меня-то заморочек нет?! Да ты вечно мне гнилые дела подсовываешь! Как какое "дерьмо" в отделе появится — так сразу к моему берегу! Зачем мне спрашивается дружить с начальником, если пользы от тебя никакой?!
— Дружат не из-за пользы. — Попыталась вставить я. Но Рейнгард было не остановить.
— Вон Борисыч со вторым замом дружит — так полгода с одним плевым делом сидит. А ты мне контрольный материал втюхать хочешь?! Лучше бы я с ним, а не с тобой пила! Глядишь, тоже бы сейчас сидела, в носу ковырялась. А мне, чтобы твой авторитет не ронять, приходится пахать, как проклятой. Я вон даже в кабинет к тебе лишний раз зайти боюсь… — Тут Ленка оседлала любимого конька — о том, как ей, "бедолаге", приходится придерживаться субординации.
Я мысленно вздохнула. Рейнгард, при случае, любит поплакаться на тему волюнтаризма и моей к ней несправедливости. Но на самом деле мое повышение в должности три года назад никак не отразилось на ее поведении, даже внешне. Какие уж тут "волюнтаризм и субординация", когда только на прошлой неделе, выхожу я, пардон, из туалета, а тут из-за ближайшего косяка выскакивает Ленка с "кровожадно" вытянутыми руками и воплем: "Отдай мое сердце!!!". Это у нас в детстве страшилка такая была, если кто не в курсе. Мне-то ничего, я от подруги и не таких приколов навидалась, а вот стажер, что случился некстати в коридоре, начал тихонечко оседать по стенке, схватившись за сердце… Не-не, не подумайте, до инфаркта не дошло, отделался легкой невралгией.
— Все, Рейнгард, — сдаваясь, махнула я рукой, — оставайся со своим делом. Найду кого-нибудь другого материал проглядеть. Справку по Эмпусову не забудь.
Ленка сгребла со стола свои манатки и, все еще воинственно пофыркивая, выплыла из кабинета. Я обреченно вздохнула, навялить "гнилой" материал было абсолютно некому. Опытные следователи загружены под завязку, а молодой с таким не разберется, да еще и растреплет скандальные подробности, чего-доброго. "Ладно: будет день — будут деньги — решила про себя, — принесет Лазарев документы, тогда и определимся". А сейчас и впрямь стоило хорошенько подумать, что делать с Ленкиным делом.
Преступление было, что называется, актуальным — рейдерство. Господин Эмпусов в "горячих девяностых" успевший посидеть за разбой и вымогательство, очистившись от судимостей, занялся легальным бизнесом и прикупил себе фирму. А с ней и участок леса на севере области, рядом с каким-то умирающим поселком, название я никак не могла запомнить: Саркеловка, кажется. Но тут оказалось, что на этот участок претендует еще один владелец. Как часто бывает, параллельно с гражданской тяжбой, этот претендент обратился еще и с заявлением в милицию. Проверка нежданно выявила, что в документах, поданных для перерегистрации юридического лица, действительно имеются поддельные. И закрутилось… Запутанное дело, попив крови из трех следователей, на пятом месяце попало в наш отдел. В душе я не могла не согласиться с подругой: "Принесло же… к нашему берегу!". Расследование имело все шансы затянутся еще не на одни месяц, арбитражные суды различных инстанций с достойным восхищения "постоянством" поочередно признавал правым то нашего заявителя, то — его конкурента. Эмпусов методично обжаловал каждую из проведенных экспертиз и строчил кляузы в прокуратуру, суд и Организацию Объединенных Наций, конца края этому в ближайшем будущем не предвиделось. Тоска, короче! Морозы еще эти дурацкие, до Крещенья далеко, а они уже нагрянули.
Глава 2
На перекрестке,
Где даль поставила,
В печальном весельи встречаю весну.
середина изока[1] (июня)
Жрица хмурым взглядом окинула небольшое войско, разбившее стан в поле за священной рощей. Сомнительно конечно, чтобы ратники пошли рубить дрова в Марин лес, однако вид разбросанных тут и там палаток и чадящих кострищ раздражал. Она все еще недовольно морщила нос, всматриваясь в окрестности из-под приставленной ко лбу (от солнца) ладони, когда на дорогу, огибающую поле, кони вынесли двух одетых в бранное платье воинов. Коренастый, седовласый крепыш в круглом шишаке восседал на сером в яблоках жеребце. Пегая борода торчала кверху, загибаясь над кованным нагрудником. Его молодой спутник носил только усы. Был он русоволос, голубоглаз, статен, да к тому же отмечен княжьим гербом, вышитым на перекинутом через плечо плаще. Выехав на проселок, оба спешились. Усатый коротко кивнул жрице и тут же отвернулся, будто бы поправляя сбрую своему скакуну — великолепному текинцу буланой масти. Второй, хоть и покряхтывал, слезая с седла, отвесил полный поклон, коснувшись земли пальцами.
— Здравствуй, Марья Моревна.
— И тебе по здорову, Сувор Радимич. За какой нуждой князь в поход с войском выступил? — Глазами указывая на молодого воина, спросила женщина.
— Сказывают, матушка, хазары в набег на Вежу идти сбиваются.
— Ну, то не новость. К нам, что ни лето, кто-нить да идет. К капищу Мораниному зачем рать привели? Крюк, чай поприщ в десять будет. Умилостивить дарами богиню, что ль желаете? — Жрица возвысила голос, явно обращаясь не к своему бородатому собеседнику, а к продолжавшему возиться с подпругой князю. Тот, однако, не откликнулся, за него свою речь продолжил старый Сувор.
— Простой милостью тут не обойдешься. Сказывают, в степи сила собралась немалая. Хотим просить богиню, чтоб десницу свою над войском простерла. Тебя, матушка, с собой в поход звать приехали.
— С чего бы вдруг? — Искренне удивилась женщина, продолжая сверлить спину в княжеском плаще. — Хазары — то дело не мое, княжье.
— Так-то оно так… Только в этом году ведет их будто бы Буриджи-хан? О нем говорят: собаки нашли младенца в степи, да притащили в становище. А там его увидела дочь кагана и взяла в кибитку. На двенадцатый день мальчик уже ходил и говорил, а к началу новой луны в такую силу вошел, что стал первым батыром после старого Кубрая.
— Хочешь сказать, каганска дочь пригрела оборотня?
— Кто еще за неполных две луны из мальца вырастает в мужа?
— А кто его мальцом видел, кто луны считал? Не верю я, воевода, в такие былички! В степи, что ни год: то змея видят, то шайтана ждут. Теперь вот хан-оборотень. Собака лает — ветер носит!
— Говорил я, Сувор, впустую съездим. — Молодой князь раздраженно тряхнул кудрями, оборотившись к старому воеводе. — Только бабки коням зря били! Едем. Неча тут делать! — Он легко вскочил в седло.
— Иду, князь… — Однако Сувор не торопился последовать за хозяином. — Зря ты так-то, матушка, отмахиваешься. Народ, понятно, небылицы плетет. Однако же вести из каганата и впрямь приходят странные. Хан ногайский на комоедицу трех дочерей своих в Семендер послал. Через месяц все три домой обернулись брюхаты. Да так, словно не меньше семи на сносях. Где видано, чтобы баба весной понесла, а к Купале разродилась? Сама знаешь, стоит одному волкодлаку завестись, пойдет шириться зараза, как огонь в сухом овине. Как бы всем нам не взвыть, когда поздно-то станет.
— К ногаям посылали кого, или чужие баяли? — Оставив насмешливый тон, спросила жрица
— Посылали… Младшей девке одиннадцать едва стукнуло, в возраст не вошла. Не смогла плод доносить, скинула. Палашку-травницу из Торжца вызывали отхаживать. Она как младенчика мертвенького увидела, ножом полог прорезала да в степь ушла. Боги повожали — от погони в овраге укрылась, да потом кружным путем к нам в Вежу прибежала.
— Волчонок? — Хмуря брови, обронила Моревна.
Воевода молча кивнул.
— Ладно… Ладно тебе, князь! — Уже громко окликнула жрица нетерпеливо теребящего повод молодца. — В терем пойдем, там дальше разговаривать станем.
Новая просторная изба еще пахла свежим тесом. Усадив гостей на покрытой платом лавке, Моревна смешала в горшке сбитень, сунула в печь — нагреваться.
— Не маловата ли дружина, коли хазары и впрямь в большой набег собрались? — Спросила, расставляя на придвинутом к лавке столе серебряные кубки.
— Против всего степного войска нам не потянуть, дело ясное. Однако есть верный слух, что перед набегом Буриджхан в Торжец с малой силой отправиться. Тут бы нам его и встренуть.
— В таком деле Перунова защита надежней будет. — Жрица озабоченно покрутила головой.
— Так ведь не на войну собираемся, на охоту. — Воевода выжидательно уставился на женщину.
— Гляжу, у тебя загодя на все ответ есть. — Усмехнулась та. — Ладно, Сувор, уговорил, поеду с вами. Посмотрим, что там за Буриджи-хан в степи выискался. Когда он, баешь, в Торжец сбирается?
— Третьего дня выехал.
Жрица свела широкие брови.
— Припозднились вы с князем на охоту-то. Ныне мы в Торжец наперед хана и верхами не поспеем, а у вас половина ратников — пешие.
— Оттого к тебе и явились. Хотим поклониться Хозяйке Перекрестков, чтобы пути свои для нас открыла. — Сувор глянул украдкой на своего молодого господина. Но князь вперился в стол, вертя в пальцах основание кубка, словно разговор его вовсе не касался.