Заложники нарциссического царства
Как понять, что мы еще в нарциссической области
Представьте, что мы уже выросли. У нас есть опыт, знания, иногда даже успехи. Но вот парадокс: внутри нас все еще живет ребенок, для которого контакт с реальностью остается таким же пугающим, как в те времена, когда мы только начали знакомиться с миром. Реальность кажется огромной, непредсказуемой и часто угрожающей. А наш нарциссизм? Он действует так, будто мы до сих пор находимся в том же состоянии детской беспомощности.
Он, словно старший брат, берет нас за руку и говорит: «Не бойся, я разберусь!» И разбираться он начинает по-старому. Как тогда, в детстве, когда он прятал нас в свой кокон, запрещая высовываться в реальность, которая может сильно ранить. Потому что когда-то это работало.
В детстве наш ранний нарциссизм помогал нам пережить моменты, когда мы чувствовали себя нелюбимыми, отвергнутыми или недостаточно хорошими.
Он создавал для нас мир, где мы могли чувствовать себя сильными, достойными, защищенными. Или хотя бы не столь уязвимыми.
Как узнать, что мы до сих пор застряли в его царстве?
1. Мы зациклены на поиске внешнего подтверждения.
Наша потребность в похвале и признании – не просто привычка или стремление к одобрению. Ее корни лежат гораздо глубже. Без этого внешнего отражения мы действительно чувствуем, что нас нет. Внутри нас не выросли наши собственные Опоры Самости, которые могли бы дать нам чувство ценности.
Каждое «ты молодец» или даже простое признание наших усилий становится временной поддержкой для Я. Как костыль, на который мы можем опереться, чтобы удержать равновесие. Но проблема в том, что это не наши собственные ноги. Внешнее признание дает только краткое облегчение, но не наполняет изнутри. Как только оно исчезает, мы снова чувствуем пустоту.
Наша потребность в отражении объяснима. Когда мы росли, наша Самость нуждалась в признании, чтобы формироваться, но, возможно, мы его не получили. Нам не сказали, что мы ценны просто так, без условий. Не показали, что наши чувства, мысли, желания – это то, что делает нас уникальными. И теперь мы продолжаем искать это в окружающих, как ребенок, который все еще тянет руки ко взрослым.
2. Мы защищаемся от уязвимости как от врага.
Когда мы, еще дети, показывали свое истинное Я – свои чувства, стремления, потребности, – мир иногда отвечал холодностью, осуждением или даже насмешкой. Может быть, наши слезы вызывали раздражение, наши вопросы – нетерпение, наши желания – чувство, что мы просим слишком многого. И тогда мы сделали вывод: быть настоящими – значит чувствовать боль. Например:
Когда нам было что-то нужно, а нам говорили: «Не проси, ты надоел».
Когда мы боялись, а нам отвечали: «Ты чего такой слабак?»
Когда нас переполняли радость или грусть, а кто-то рядом говорил: «Перестань реагировать как маленький».
Наше Реальное Я уязвимо. Оно всегда таким будет, потому что это неотъемлемая часть его природы.
Но это не значит, что оно слабое или беспомощное. Его уязвимость – способ быть живым, открытым, чувствующим. И не нужно скрывать уязвимость или бежать от нее.
Наша защита от уязвимости была нужна, чтобы выжить. Она говорила нам: «Мир слишком жесток, ты не выдержишь». И, возможно, мы в это верим до сих пор.
3. Мы живем между грандиозностью и ничтожностью.
Это ощущение – не просто эмоциональные качели, а отражение внутреннего расщепления, характерного для нарциссической области. Это наша попытка упростить сложный, многогранный мир и самих себя, потому что в нас пока нет той устойчивости, которая позволяет выдерживать эту сложность.
И мы правда пока как маленькие дети. Внутренний мир маленького мальчика или девочки, которые не могли воспринимать реальность во всей ее сложности, походил на сказочную страну, где были только крайности. Все вокруг делилось на великолепное и ужасающее, потому что более сложная, неоднозначная картина мира была для нас тогда просто непостижимой.
Идеализация и грандиозность были для нас спасением, маяком в бурю. Если мы могли почувствовать себя великими, уникальными, достойными восхищения, то это будто бы поднимало нас над всем, что пугало или причиняло боль. Но эти состояния были неустойчивы и требовали постоянного подтверждения. Ведь своих собственных устойчивых структур, способных удерживать образ Я, в нас тогда еще не было. И вот когда подтверждения, отражения или отклика не было, мы падали в ничтожность, которая была такой же абсолютной, как и грандиозность. Если мы не могли быть великими, то казалось, что мы вообще ничего не стоим. Что нас не существует, что наше место в мире исчезло.
Такой переход от грандиозности к ничтожности и обратно характерен для детского способа видеть мир. Мы продолжаем жить в привычных рамках, потому что наш внутренний ребенок все еще смотрит на реальность через этот упрощенный фильтр. Он не знает, что между грандиозностью и ничтожностью есть огромное пространство, где можно быть разным собой, со своими успехами, ошибками, сильными сторонами и слабостями.
4. Мы боимся разоблачения.
Это больше, чем просто страх показаться несовершенными. Это ощущение, что на нас смотрят через призму критики жестким и оценивающим взглядом из нашего прошлого. Мы помним, как этим взглядом смотрели на нас родители или другие значимые взрослые, когда мы еще только учились быть собой.
Когда-то давно, в детстве, мы встречались с ситуациями, где наше живое, естественное проявляющееся Я сталкивалось с осуждением, раздражением или холодностью. Может быть, наши эмоции вызывали у взрослых усталость. Может быть, наши ошибки становились поводом для суровых замечаний. Или, возможно, мы всегда наталкивались только на равнодушие, которое нужно было как-то объяснить себе.
Такой опыт оставляет глубокий след. Мы не просто сами становимся критикующими родителями для себя, но и видим в окружающих тех самых суровых родителей, готовых разоблачить нашу слабость, заметить наши недостатки или указать на ошибку. Мы строим свой образ так, чтобы никто не увидел, что мы неидеальны, потому что страх разоблачения – это страх снова почувствовать боль, знакомую с детства.
5. Мы стремимся к контролю над собой и другими.
Контроль – это не просто привычка, а фундаментальная потребность, которую поддерживает наш нарциссизм. Когда-то в детстве контроль стал нашим способом справляться с хаосом и непредсказуемостью окружающего мира. Возможно, рядом не было стабильной фигуры, которая могла бы успокоить нас, когда становилось страшно.
Или наоборот: наши эмоции, потребности и желания воспринимались как угроза для других, и нам приходилось их сдерживать, чтобы не стать «слишком трудными» или «сложными».
Тогда мы усвоили: если мы сами не будем держать все в своих руках, никто не позаботится о нас.
И мы начали строить контролируемый мир, где все должно быть подчинено правилам, где эмоции подавляются, а спонтанность кажется слишком рискованной. Но этот контроль требует огромных усилий. Мы постоянно находимся в состоянии напряжения: проверяем, все ли идет по плану, правильно ли мы выглядим, как нас воспринимают, кто что думает и делает. Контроль стал нашей броней, но эта броня слишком тяжела.
6. Мы боимся реальной близости.
Близость для нас остается чем-то почти мифическим. Мы можем фантазировать о ней, представлять, что она должна быть естественной и простой, но на деле она вызывает у нас скорее растерянность, чем радость. Мы не знаем, как это – быть по-настоящему близкими. Не знаем, как строить эту связь, не имея опыта безопасной уязвимости. И поэтому, вместо того чтобы искать близости, мы защищаемся от нее.
Близость требует, чтобы нас видели такими, какие мы есть: со всеми нашими страхами, желаниями, ошибками, потребностями.
Но из нарциссической области это выглядит слишком опасным. Уязвимость влечет за собой риск быть отвергнутыми, осужденными, раскритикованными. А еще риск столкнуться с внутренним стыдом за то, что мы не умеем чувствовать близость так, как «должны».
Этот страх не рождается из ниоткуда. В прошлом, когда мы были закономерно уязвимыми, мы были такими, какие есть, в желаниях, чувствах, потребностях. Но вместо принятия мы встречали критику, холодность или игнорирование. Иногда это было так болезненно, что единственным выходом представлялось больше никогда не показывать свою ранимость. И мы остаемся за стеклянной стеной, где нас можно увидеть, но нельзя коснуться. Мы поддерживаем разговор, взаимодействуем с другими, но не позволяем им подойти слишком близко, потому что это кажется непереносимым.
Мы можем чувствовать стыд за то, что у нас не получается быть ближе. Нам кажется, что близость – то, что «должно» быть естественным, а раз у нас не получается – значит, с нами что-то не так. Этот стыд делает нас еще более закрытыми, и круг замыкается.
7. Мы избегаем разочарований.
Разочарование для нас кажется чем-то разрушительным, потому что в его основе лежит расщепление, характерное для нарциссической области. В нашем восприятии что-то – или кто-то – либо идеально, либо совершенно неприемлемо. И если что-то, к чему мы привязываемся или чего ждем, оказывается неидеальным, это воспринимается как повод для полного разочарования.
Например, одна моя клиентка обнаружила в муже один недостаток, который полностью «обнулил» все его достоинства. Она сказала мне, что так разочаровалась в нем, поскольку он не может контролировать свои чувства, и теперь она совсем не может на него полагаться. То есть либо другой человек должен быть совершенным (таким, каков в нашем представлении идеальный родитель), либо на него совсем нельзя рассчитывать. Чувства и эмоции мужа моей клиентки сразу же делали для нее их связь небезопасной, а его – ненадежным партнером. При этом все предыдущие годы его устойчивого присутствия оказались обесцененными.
Разочарование кажется слишком болезненным, потому что оно не просто разбивает наши иллюзии, а заставляет нас сталкиваться с ощущением, что мы ошиблись, потому что наши желания, надежды или сделанный выбор оказались неправильными.
Оно возвращает нас к тому детскому страху, что мир не так надежен, как нам хотелось бы, и что наша уязвимость снова обернется болью.
Чтобы избежать боли, мы начинаем блокировать любой опыт, который потенциально может привести к разочарованию. Мы выбираем не идти, не пробовать, не хотеть. Это кажется безопасным, потому что так мы не сталкиваемся с реальностью, которая может оказаться далекой от наших ожиданий.
8. Мы не можем находиться в контакте с реальностью.
Этот отказ от взаимодействия с реальностью – привычка, которая когда-то помогала нам справляться с болью и разочарованием.
Когда реальность казалась слишком сложной, непредсказуемой или равнодушной, мы находили убежище в фантазиях.
В них все было возможно: мы могли стать идеальными, мир – нас ценить и любить, а жизнь – быть безупречной.
Эти фантазии стали своего рода опорой, которая давала утешение. Они помогали нам чувствовать, что все еще впереди, что однажды мы сможем преодолеть свои страхи, ошибки и недостатки. Но цена за это утешение оказалась высокой: чтобы сохранить фантазию, нам пришлось отвернуться от реальности.
Реальность для нас слишком сложна. Она неидеальна. Она не отвечает нашим ожиданиям. Она требует от нас усилий, терпения, умения выдерживать свои ошибки и несовершенства. Но тому, кто находится в нарциссической области, это кажется невозможным. Здесь любое несовершенство воспринимается как провал, любое разочарование – как угроза чувству собственной ценности.
И тогда мы выбираем фантазии. Они безопаснее, потому что в них мы всегда сильные, успешные, любимые. Но эта безопасность иллюзорна, потому что фантазии не позволяют нам расти, переживать новый опыт, взаимодействовать с реальным миром. Они замораживают нас в состоянии ожидания, что жизнь начнется «завтра», когда мы наконец станем теми, кем должны быть. Но реальность остается за пределами фантазий. Она продолжает существовать со своими трудностями, несовершенствами, радостями и потерями. И она ждет, когда мы снова решимся встретиться с ней.
9. Мы чувствуем себя пустыми.
Пустота не означает, что нас нет. Она говорит о том, что мы потеряли связь с собой, с тем, что делает нас уникальными и живыми. Она чувствуется почти физически: как будто внутри зияет пространство, которое нужно срочно заполнить чем угодно – делами, общением, достижениями, планами. Но сколько бы мы ни старались, это ощущение всегда возвращается.
Мы чувствуем эту пустоту, потому что не научились видеть и называть свое Реальное Я. Наш внутренний мир остался неразвитым, так как в прошлом его не с кем было разделить.
Может быть, наши чувства, желания и мысли не замечали или обесценивали. Может быть, нам внушали, что наши эмоции слишком бурные, наши мечты нереалистичные, а наши страхи несерьезные. Постепенно мы усвоили: лучше прятать себя, чем сталкиваться с болью от того, что нас не принимают.
Наша пустота была необходима как способ защиты. Когда мы чувствовали, что нас не видят, проще было отказаться от попыток быть собой, чем снова переживать боль и разочарование. Мы создали вокруг себя оболочку, которая оказалась достаточно крепкой, чтобы справляться с миром, но внутри осталась нераспознанность.
Эту нераспознанность поддерживает нарциссизм. Он говорит: «Не ищи того, кто ты есть. Это слишком рискованно. Лучше заполняй пустоту чем-то, что видят другие: достижениями, признанием, заботой о ком-то еще. Так ты сможешь оставаться нужным». И мы стараемся, потому что такой способ кажется безопасным.
10. Мы вынуждены прятать Самость под масками Ложного Я.
Ложное Я стало не просто нашей защитой, а нашей альтернативной идентичностью, которая взяла на себя функции взаимодействия с миром. Это не просто маска, а сложный механизм, который позволяет нам существовать, не показывая своей подлинной уязвимости. Ложное Я адаптируется, приспосабливается, иногда становится блестящим и успешным, а иногда – ничтожным и слабым.
Когда мы надеваем маску силы и уверенности, это способ сказать миру: «Смотрите, я неуязвим. Ко мне нельзя прикоснуться, нельзя задеть или отвергнуть». Мы пытаемся соответствовать такому образу, строить фасад, который защитит нас от боли. Но Ложное Я может быть и совершенно другим. Иногда оно выглядит ничтожным, ущербным, неспособным. Кажется, что оно говорит: «Зачем вам меня замечать? Я не представляю угрозы, не вызываю эмоций, не требую внимания». Это тоже защита, но другого рода. За маской ничтожности мы прячем свою подлинную Самость, делая ее невидимой, ведь нельзя отвергнуть то, чего не видишь.
В обоих случаях Ложное Я выполняет важную задачу: оно защищает нашу Самость от мира, который когда-то казался слишком опасным для того, чтобы нам быть настоящими.
Какие законы тут действуют
Когда-то мы были еще слишком малы, чтобы выдерживать противоречивость мира, слишком уязвимы, чтобы без страха показывать себя, и слишком зависимы от внешнего, чтобы чувствовать свою ценность внутри. И тогда начинали действовать законы, которые позволяли нам чувствовать себя защищенными, даже если эта защита была иллюзорной. Но ведь для этого и работал наш нарциссизм: чтобы создавать иллюзии.
Первый закон – носить черно-белые очки. Это помогало и до сих пор помогает нам упрощать реальность. Он делит все на крайности: успех или провал, добро или зло, идеальный или ничтожный я сам. Такой подход кажется логичным, потому что исключает неопределенность. Если сегодня мы «хорошие», то чувствуем уверенность. Если нет – все воспринимается как полный провал.
Почему мы это делаем? Потому что внутри нас пока нет той устойчивости, которая могла бы выдерживать противоречия. Нам сложно сказать: «Я могу быть разным. Ошибки не отменяют моих достижений, а слабости – моей силы».
Черно-белые очки спасают нас от напряжения, которое вызывает сложность.
Какую реальность мы пока не видим? Между черным и белым есть целый спектр полутонов, что пока не доступен детскому восприятию. Мы можем быть одновременно успешными и сомневающимися, внимательными и уставшими. Но нам кажется, что признать это – значит потерять контроль, поэтому мы упускаем возможность увидеть себя такими, какие мы есть.
Второй закон – верить, что грандиозность достижима. Этот закон предлагает нам цель: стать лучше, сильнее, успешнее. Он обещает, что, если мы этого добьемся, нас будут любить, мы будем в безопасности. Грандиозность кажется выходом из уязвимости, способом избежать страха и боли, потому что она спасает нас от ощущения ничтожности и позволяет устоять, когда почва уходит из-под ног. Нам трудно поверить, что мы можем быть ценными без стремления к совершенству.
Какую реальность мы пока не видим? Грандиозность – это инфантильная фантазия. Она недостижима, потому что основана на идее, что мы сможем исключить свои слабости.
Третий закон – считать уязвимость слабостью. Этот закон запрещает нам показывать свои чувства, страхи, печали. Мы научились скрывать все, что делает нас уязвимыми, потому что когда-то это казалось опасным.
Почему мы это делаем? Потому что быть уязвимыми действительно было больно. Когда-то наши эмоции могли вызвать осуждение, насмешки или игнорирование. Мы усвоили, что показывать свою ранимость – это открывать доступ к своей боли.
Какую реальность мы пока не видим? Уязвимость – это не только боль. Она дает возможность быть искренними, близкими, живыми. Но пока мы видим в ней только риск, нам сложно открыть ее даже для самих себя.
Четвертый закон – никогда не выключать аутоагрессию. Этот закон заставляет нас быть жесткими с собой. Аутоагрессия работает как кнут, который подгоняет нас: «Старайся лучше. Если остановишься, все рухнет».
Почему мы это делаем? Потому что нам кажется, что без критики мы потеряем дисциплину и перестанем стараться. Мы привыкли, что внутренняя жесткость заменяет ту поддержку, которой у нас не было.
Какую реальность мы пока не видим?
Аутоагрессия не помогает, а истощает нас. Настоящая сила рождается не из наказания, а из заботы о себе.
Но пока мягкость к себе кажется нам опасной, мы продолжаем бороться с собой, вместо того чтобы поддерживать.
Пятый закон – все из-за того, что мы еще плохо над собой поработали. Этот закон дает нам иллюзию контроля. Если что-то идет не так, мы виним себя, думая: «Я просто недостаточно постарался». Это убеждение кажется нам утешением, потому что оно обещает, что все можно исправить, если приложить усилия.
Почему мы это делаем? Потому что признать, что не все зависит от нас, страшно. Это значит столкнуться с хаосом и беспомощностью, которые кажутся нам непереносимыми.
Какую реальность мы пока не видим? Мы не всемогущи, и это нормально. Мы не можем контролировать все, и это не делает нас слабее.
Мы не виноваты, что все еще держимся за эти законы. Мы не выбирали жить так сознательно. Мы просто сделали все, что могли, чтобы справляться с последствиями отношений, в которых нам было холодно, небезопасно и одиноко. Возможно, не всегда, но часто. И даже сейчас, когда эти законы начинают нам мешать, они по-прежнему кажутся нам необходимыми. Нам страшно перестать им следовать, потому что кажется, что без них мы окажемся беспомощными, как когда-то.
Нарциссическая травма
Важно понять, что любая ранняя травма близости всегда нарциссическая. Это значит, что сильные фрустрации в первые периоды нашей жизни будут расценены психикой как угроза нашей ценности. Это автоматическая реакция на то, что мы переживаем.
Утрата любви и иные неудачи в удовлетворении потребностей будут неизбежно причинять непоправимый ущерб самооценке.
Это может происходить вследствие:
отвержения – когда нас не принимают такими, какие мы есть, или исключают из жизни тех, кого мы любим;
унижения – когда наши попытки быть замеченными или услышанными встречают насмешки, презрение или пренебрежение;
игнорирования – когда наши усилия, желания и потребности остаются без отклика;
отказа в признании – когда наши достижения не оцениваются и даже наши стремления и усилия не находят отражения;
невозможности быть уязвимыми — когда нам запрещают показывать свои слабости, а любой проявленный страх или неуверенность встречает осуждение или отвержение;
неудовлетворения потребности в поддержке — когда мы сталкиваемся с эмоциональной холодностью и отсутствием поддержки со стороны тех, кто должен быть рядом;
нереалистичных ожиданий — когда от нас требуют быть идеальными, достигать чего-то невозможного, не позволяя нам оставаться собой;
эмоциональной холодности или дистанцированности — когда те, кто должны быть нам близки, эмоционально закрыты, когда их забота и внимание минимальны или отсутствуют;
конфликта между самостью и ожиданиями окружающих — когда наше подлинное я сталкивается с требованием быть кем-то другим;
нарциссического использования родителем — когда родитель использует нас как объект для собственного удовлетворения – например, чтобы повысить свое социальное положение или удовлетворить потребности, не учитывая наши настоящие нужды.
Это, так скажем, раны на отношениях, в которых наша значимость и ценность отрицались или игнорировались.
Напомню, что травма в общем смысле – это любое психическое или физическое повреждение, которое нарушает целостность личности и оставляет след в психике. Это может быть любое событие, которое вызывает интенсивные болезненные переживания, такие как насилие, потеря близкого, утрата чего-то важного или пережитое унижение. Травма может быть как глубокой, так и поверхностной, в зависимости от характера события и того, как оно пережито.
Нарциссическая травма – это особое «повреждение», которое затрагивает чувство собственной ценности и достойности.
Когда мы переживаем нарциссическую травму, то сталкиваемся с ситуацией, в которой под угрозой оказывается наше Я, утрата ценности которого недопустима. Потому что это то же самое, что уничтожить Самость как носителя нашей индивидуальности.
То есть такая травма подрывает не только нашу человеческую суть, но и наше право быть среди людей с этой уникальной сутью. Она должна быть изменена, переделана, отторгнута или даже уничтожена. Такое ранение не просто вызывает боль, оно затрагивает саму возможность чувствовать себя целым и связанным с собой и другими. Оно разрушает ощущение естественности в том, что мы есть, и приводит к тому, что мы начинаем воспринимать себя не как нечто целое, а как набор фрагментов, которые нужно скрывать или «исправлять».
Случай из практики
Однажды одна клиентка рассказывала мне, как ей больно, когда она кому-то не нравится.
– Если бы вы знали, как я хочу доказать всем, что я хорошая. Они все должны увидеть и понять это.
– Представляю. Но я все-таки подозреваю, что, скорее всего, ваше искреннее желание не в том, чтобы постоянно напрягаться и переделывать себя с целью всем нравиться. Наверное, за этим стоит какая-то другая потребность?
– Мне на ум пришло слово «безопасность»… О! Я вспомнила историю! Когда я была маленькая, мне однажды было так невыносимо, что я даже хотела умереть. Но потом решила просто уйти из дома. Я собрала вещи и встала на пороге. А родители мне так легко отвечают: «Собралась – уходи». Я сейчас отчетливо поняла, что именно в тот момент я вышла из себя и встала рядом. Кстати, я никогда не вижу себя изнутри. Я все время как будто снаружи, смотрю на себя со стороны.
– Звучит очень страшно и грустно. А что для вас значили (или значат) эти слова родителей?
– Что я никто, раз от меня можно так легко отказаться. Что во мне нет абсолютно никакой ценности. Я не нужна, если они могут обойтись без меня.
– И как вам кажется, какое психическое решение тогда было принято?
– Я должна стать такой, какой им надо, чтобы быть ценной.
Это решение рождается однажды почти в каждом травмированном нелюбовью или отвержением ребенке. Оно направлено на «уничтожение» того, кем мы были, чтобы стать тем, кем нам надо, для сохранения наших связей. С этих пор задачей наших структур стало делать так, чтобы мы не чувствовали и не ощущали себя настоящих. Они отчуждают нас от реальности внутренней жизни, заставлют появиться новый образ, который требуется от нас в небезопасной среде.
Нарциссический разрыв связей внутри себя
Когда я прочитала книгу Насима Талеба «Антихрупкость»[3], то, конечно, как и многие, увидела в ней образ того, как меняется после травмы психика. Ведь если представить ее в виде чего-то живого и изначально гибкого, то она способна восстанавливаться, как мышцы после тренировки или как те системы, которые описывает Насим Талеб.
Но травма делает с нашей внутренней структурой что-то совершенно иное. Она не только меняет ее в моменте, но и ломает саму способность адаптироваться. Так наша психика становится хрупкой.
Она больше не растет через преодоление сложностей, а существует в режиме избегания. Как будто любое воздействие может разрушить ее окончательно. Это больше не временное состояние, это становится ее новой данностью.
И далее наши психические структуры меняются уже под эту задачу, перекрывая связи внутри себя для изоляции боли, страха, злости, беспомощности и других невыносимых чувств. Отныне вся эта система будет тем эффективнее, чем лучше она заморозит внутреннюю жизнь. И нарциссизм, как система, которая аккумулирует и собирает наше восприятие себя, точно так же теперь будет работать на то, чтобы наш образ не рассыпался. Если из него уйдет скрепляющий «цемент» – чувство ценности, – то для нашего Я это будет равно психической смерти.
В нормальном развитии ребенок тоже перенимает идеи о том, каким ему нужно быть, но это происходит на фоне живой связи с собой. Родительские ожидания, культурные нормы, внешние оценки становятся частью внутреннего мира, но не подавляют его. В этом процессе ребенок сохраняет свою базовую спонтанность, возможность чувствовать себя и оставаться в контакте со своими желаниями, чувствами, границами. Его Я растет и обогащается, находя баланс между собой и миром.
Травматический разрыв с собой отличается радикально. Когда мы сталкиваемся с хроническим неприятием своих чувств, аффектов, потребностей или слабостей, мы начинаем воспринимать эти части самих себя как источник угрозы для своей связи с миром. Чтобы ее сохранить, нам приходится отказываться от себя. В этом случае адаптация становится не гибким процессом интеграции, а вынужденной защитой: чтобы быть принятым, нужно стать «другим», спрятать или вытеснить то, что кажется ненужным, неправильным, опасным. И для нарциссизма, сберегающего потенциал развития Я за счет среды, это не кажется слишком большой ценой.
Главное различие между нормальным развитием и травматическим разрывом – это направление.
В нормальном процессе адаптация расширяет наше внутреннее пространство, позволяя включить внешние ожидания, не уничтожая собственное Я. Травматическая же адаптация строится на подавлении, вытеснении, отказе от себя. Она не дает нам стать больше, а заставляет становиться меньше, скрывая те части, которые кажутся несовершенными или «опасными».
На смену целостности психики приходит расщепление и прерывание связанности наших внутренних частей друг с другом. Попытки связать отдельные пазлы в единый психический узор каждый раз оказываются неудачными. И нас преследует ощущение, что внутри что-то разорвалось или пропало, и непонятно, кто мы, что чувствуем и чего хотим. Это как если бы внутренний компас перестал работать и мы блуждали, пытаясь найти себя, но каждый раз наталкивались на что-то чужое.
Проявления нецелостности:
Мы не верим своим чувствам.
Возникает ощущение, что наши эмоции неправильные, слишком сильные или недостаточные. Мы сомневаемся, а имеем ли право так испытывать чувства, и часто подавляем их в себе.
Мы не понимаем, чего хотим.
Внутри будто бы пустота, и когда нас спрашивают, чего мы хотим или что для нас важно, мы не знаем ответа. Вместо этого мы ориентируемся на то, чего от нас ожидают.
Мы не можем сказать, какие мы.
Внешне мы можем казаться вполне успешными и уверенными, но внутри – хаос. Попытка описать себя приводит к воспроизведению клише или к ощущениям, что все это «не совсем про меня».
Мы живем для других.
Мы начинаем воспринимать себя только через взгляды и оценки других. Это становится похоже на игру, где мы пытаемся соответствовать роли, но теряем контакт с собственным Я.
Мы боимся быть собой.
Любое проявление спонтанности, любой шаг, который может показать нашу уязвимость, воспринимается как угроза. Мы стараемся быть такими, какими «нужно», а не такими, какие мы есть.
Нецелостность – это разрыв между нашим Реальным Я и Идеальным Я.
Вместо того чтобы быть собой, мы строим образ, который кажется нам безопасным. Это расщепление заставляет нас искать опоры вовне: в признании, успехе, одобрении. Мы думаем, что эти вещи смогут вернуть нам чувство себя, но на самом деле они только закрепляют разрыв.
Но тем не менее именно нарциссизм опять встает на защиту Я и говорит: «Хорошо, нет внутри никакой целостности. Но давай хотя бы делать вид! Ведь нельзя же показать, что там пустота и рассыпанные осколки. Создадим свою систему вместо той, которая должна была быть. Реальное Я спрячем под коврик. Наружу будем генерировать идеальный образ. Все понятно? Теперь главное, чтобы никто не догадался, что произошло…»
Смена вектора нарциссизма: с защищающего на невротический
Раненый нарциссизм остается инфантильным. Со всеми вытекающими последствиями:
Он боится того же самого, чего и Маленькая Самость внутри нас.
Он защищается теми же способами, что и в раннем детстве.
Он зацикливается на избегании тех же переживаний, что были невыносимы тогда.
Нарциссическая система становится системой самосохранения, для которой критически важно не допустить повторения боли, которую испытывало ненужное или не ценное для наших близких Я. И в этом есть большое сходство нарциссической системы с аутоиммунной.
Ну вот представьте: иммунитет существует для того, чтобы защищать наш организм от внешних угроз – вирусов, бактерий и прочих микробных «незванцев». Он распознает все чужое, захватывает и нейтрализует его, защищая нас от потенциальных опасностей. Но что интересно: если на иммунную систему оказывают слишком сильное или регулярное воздействие и она не может с этим справиться, то ее защита становится все более мощной, порой даже слишком агрессивной. И вот тут – сюрприз! Иногда эта защита начинает атаковать не чужие, а свои собственные клетки, не понимая, что их надо сохранять. Как если бы охрана начала в штыки встречать не посторонних, а тех, кого охраняет.
Теперь, если представить, что нарциссическая система психики работает примерно так же, становится интересно.
Здоровый маленький нарциссизм, как я уже говорила, берет нашу Самость за ручку и ведет в светлое будущее, в котором ей можно быть отдельной, независимой и уникальной.
Он прячет ее под свое крыло, чтобы под сенью своих защит дать ей возможность подрасти, не будучи разрушенной обстоятельствами реальности, к встрече с которыми она пока не готова.
Самость приходит в мир и нуждается в отражениях и вкладах, чтобы наша психика появилась и окрепла. Нарциссизм это тоже обеспечивает. Он говорит: «Посмотрите на меня. Вот я какой! Дайте мне внимание, дайте свои ресурсы». Это самая настоящая нужда и зависимость от близких, без которых наше Я просто не может появиться. И все нарциссические вклады, которые мы получаем через внимание, похвалу, отклики окружающих, необходимы, чтобы укрепить психические структуры, создать внутреннюю целостность.
Но когда травмы слишком ранние, сильные или регулярные, нарциссизм начинает увеличивать свою защитную силу. И в конце концов вместо защитника становится агрессором, настоящим внутренним вредителем, который начинает атаковать саму Самость с ее желаниями тепла, связей, зависимости от людей и любви. Он начинает сражаться с нашими уязвимыми частями, делая их плохими и запрещенными.
Это действительно сложная скрытая динамика. Как и аутоиммунная система, нарциссизм изначально имеет своей целью сохранить целостность, обеспечить защиту и поддержать внутреннее равновесие. В случае с аутоиммунной системой, когда иммунитет не может различить чуждое и свое, возникает опасность для организма. В нарциссической системе происходит нечто похожее: нарциссизм не может распознать, что делает нас живыми и настоящими, и начинает воспринимать все, что связано с уязвимостью и подлинностью, как угрозу. То, что на самом деле должно поддерживаться, становится объектом страха и агрессии. В этом процессе нарциссизм не защищает, но уничтожает те наши части, которые связаны с реальной жизнью, с реальными отношениями, с реальной уязвимостью.
Так Самость оказывается под надежной защитой, но уже в качестве пленницы в темнице. И охраняет ее теперь уже невротический нарциссизм.
Случай из собственной терапии
В самом начале моей терапии – больше десяти лет назад – я, конечно, приносила туда себя со всеми защитами и стратегиями. Вначале много сессий подряд я делала вид, что все в порядке. Болтала обо всем и ни о чем. Иногда ощущала напряжение, оставаясь при этом отчужденной и рациональной. И в какой-то момент темы закончились, тревога, которая гнала в бесконечные рассуждения, тоже, видимо, замерла. Между мной и моим терапевтом повисла тишина. Куда постепенно начало проникать невыносимое для моей психики напряжение. Я не могла его описать, понять, переварить. Сидела наедине с другим человеком, который просто смотрел на меня, раздавленная стыдом, который тоже не знала, как объяснить.
Тогда, на сессии, у меня внутри было только ощущение растерянности, непонимания и унижения от того, что это ни в коем случае нельзя допустить и тем более показать. Я изо всех сил пыталась игнорировать свое состояние, делать вид, что все хорошо. Я абсолютно не могла контролировать ситуацию, да еще и не понимала, что происходит.
Сейчас я могу сказать, что это и есть внутренняя реальность многих людей. Они находятся за непроницаемой броней, вступая в контакт с людьми, а за ее пределами есть еще холодный воздушный шар, устанавливающий и удерживающий дистанцию. Под всем этим прячется не просто уязвимый ребенок, у которого что-то не так с самооценкой. Представьте, что он вообще не понимает, что с ним не так, кто он, какой он, потому что это все время путается и меняется. Он в оглушительном стыде от того, что не понимает, каким его видят люди и видят ли вообще. Внутри звенят пустота и одиночество, которым нет конца и объяснения. Он ощущает себя обреченным держаться в стороне от людей, как гадкий утенок держался в стороне от обитателей птичьего двора. У него нет не только понимания всего этого, но даже самих слов. Только смутное, но повсеместное переживание собственного дефекта среди других нормальных людей, которое выкидывает его на другую планету без права на обжалование. Потому что жаловаться некому. Тем, кто остался на Земле, нет никакого дела до него и того, что с ним происходит. И вдобавок ко всему этому надо сделать так, чтобы самому себе не признаваться, что он вообще хочет к ним вернуться. Как будто он должен обреченно, вынужденно, но с достоинством соглашаться на ссылку, делая вид, что все хорошо.
Тогда, в моменте, я не просто не могла это выразить. Во-первых, у меня не было понимания и слов, чтобы это описать. А во-вторых, запертая в своей прозрачной нарциссической колбе, я не видела адресата. Его не было. Физически рядом был терапевт. А в моей психике пролегала пустыня на тысячи километров, на границе которой сидел равнодушный и пустой человек, которому нет никакого дела и, более того, для которого это нормально и единственно возможно. В связи с этим совершенно непонятно, что может быть что-то еще, кроме холода, дистанции, пустоты и одиночества. Что с ними дальше делать? Чего от них можно хотеть? Зачем? Вот самый главный вопрос.
Главная задача невротического нарциссизма
Надо очень хорошо понимать, что именно защищает наш нарциссизм в невротическом варианте. Не только чувство ценности, важности и достоинства. Становясь Внутренним Вредителем, он возводит заборы и копает рвы между нами и другими людьми, чтобы не произошло глобального разочарования в Я, окружающих и отношениях в целом.
Иногда нам может казаться, что наше самоисправление и самоулучшение имеют какую-то ценность сами по себе. То есть что нам действительно по каким-то причинам надо стать лучше и совершеннее. Но это обман и отвлечение внимания. Процессы избавления от плохого себя, по мнению нарциссизма, никогда не должны закончиться.
Нарциссизм призван навсегда оставить нас в своем царстве, потому что выйти из него для нас страшнее, чем сидеть в тюрьме бесконечных самоистязаний.
И тут просто не обойтись без примера.
Однажды мы с одной клиенткой вместе наблюдали, как прямо на консультации она начинает нападать на себя все сильнее и сильнее. Любой вопрос она начинала использовать не для того, чтобы лучше рассмотреть или понять себя, а для того, чтобы срочно побежать в себе что-то исправлять. Становилось очевидно, что включается ее жестокий Внутренний Родитель, а я становлюсь лишь его сообщником. И я уже виделась ей требовательной, критичной, осуждающей и ожидающей, что она должна быстро себя исправить.
Когда я обратила на это внимание клиентки, она согласилась и сказала, что именно такой меня и воспринимает. От этого напрягается и пытается путем невероятных усилий заставить себя все понять и сделать то, что мне нужно.
– Как будто вы не очень замечаете меня в нашем общении.
– Что вы имеете в виду? – удивилась она. – По-моему, я только вас и замечаю, пытаясь все сделать так, как вам надо.
– Давайте посмотрим. Возможно, вы не взаимодействуете со мной напрямую. Например, вы не спрашиваете, что я думаю или чего хочу, а пытаетесь сами это угадать.
– Ну да… А как иначе? Я всегда считала, что должна сама все понять, исправить и уже принести готовый результат.
– Понимаю. Но ведь вы не знаете, какой результат нужен мне. Если вообще нужен. И выходит, вы все это делаете внутри себя, сами от себя что-то требуете, сами собой недовольны, а меня как будто вообще нет в этом процессе.
– Но вы на самом деле ни при чем, – твердо ответила она.
– Скажите это прямо: «Юля, я вас не замечаю…»
– У меня не получается, – немного помедлив, призналась она. – Я снова начинаю злиться на себя за это.
– Да, я понимаю. Вы снова удалились в свою «пустыню», где, кроме вас, никого нет. Там вы можете говорить только с собой, но не с другим человеком. И нет никакой надежды, что к кому-то можно обратиться. А попробуйте все-таки сказать: «Юля, мне даже в голову не приходит попросить вас о чем-то».
– Я не могу… Только теперь мне очень грустно.
– Мне тоже. Как вы думаете почему? Может быть, дело в том, что у вас даже нет надежды говорить, просить или ждать? Как будто когда-то мама была равнодушной стеной. Для нее нужно было в одиночку что-то с собой сделать, угадывая, что именно. И даже если вы старались, никакого отклика все равно не было.
– Да… Так и было.
– А что для вас сейчас самое страшное? Если вы вдруг скажете мне, что чувствуете, или попросите меня о чем-то?
– Это очень страшно. Вы можете просто отказаться. Или вам это окажется неважным. А еще я тогда окажусь нуждающейся, а вы снова мне откажете. В общем, проще уйти и самой поработать над собой, – грустно улыбнулась она.
– Да, печально. А если я все-таки откликнусь?
– Это, наверное, еще хуже, как я сейчас поняла. Я тогда вас увижу, поверю, что могу рассчитывать на вас… А вы потом пропадете.
Понимаете? Стоит нам перевести внимание от сосредоточения на себе и исправления себя вовне – там, снаружи, нас обязательно будут поджидать тени реальности, которые могут превратить наше настоящее в кошмар:
Я вам поверю, а вы меня предадите.
Я буду в вас нуждаться, а вы меня бросите.
Я вас полюблю, а вы меня нет.
Я буду думать, как вы прекрасны, а потом вы разочаруете меня.
Я захочу вам нравиться, а вам не будет до меня никакого дела.
Я захочу к вам обращаться всегда, а вы будете заняты.
Вы станете для меня реальным, и я не перенесу боли от того, как вы со мной поступите.
Выпустить влечения, желания, потребности на свободу, к другим людям – слишком страшно.
«Ну уж нет, – говорит стражник-нарциссизм. – Оставайся в моей темнице, так безопаснее». Мы все глубже запираем себя в нарциссических стенах, забывая, что за пределами крепости существует целый мир отношений.
В этой вселенной страшные, непонятные, сложные люди со своими желаниями, ограничениями и претензиями. И мы сами становимся точно такими же: пугающими и напуганными, слишком сложными, чтобы к этому стремиться. Во внешнем мире слишком много напряжения, непредсказуемости и рисков. И тогда убежище нарциссизма представляется уже не настолько ужасающим.
Случай из практики
Один из моих клиентов привык все анализировать и размышлять, пытаясь понять себя и других. Это стало его основным способом взаимодействия с миром, но не приносило удовлетворения.
– Я же не умею по-другому, – сказал он.
– Понимаю, – ответила я. – Пока это единственный знакомый вам способ быть в отношениях. Но давайте попробуем что-то новое. Просто посидим в тишине. Возможно, появится какое-то ощущение, которое мы могли бы разделить.
Он согласился. Через несколько минут сказал:
– Мне просто хочется спать.
Ему было сложно представить, что можно взаимодействовать иначе, не размышляя и не обсуждая.
– Тогда подумайте, как вы хотите спать, – предложила я.
– Но я действительно хочу спать, – подтвердил он.
– Понимаю. Но ведь есть еще одно: вы не чувствуете желания как-то взаимодействовать со мной. Как будто появляется пустота, в которую вы привыкли уходить.
Он кивнул:
– Там спокойно, но грустно. И я чувствую недоверие. Люди обычно так не поступают.
– Как думаете, от чего вас защищает это недоверие?
– Если я поверю, то вы причините мне боль. Так было раньше.
– То есть недоверие не дает моим чувствам стать реальными для вас? Потому что, когда вы верили и начинали чувствовать в ответ, вас разочаровывали и ранили?
– Да.
Нарциссический защитник, надевая броню на чувства, говорит нам: «Тебя больше никто не ранит. Надо спрятаться так, чтобы никто не смог тебя увидеть или зацепить. У тебя больше не должна появляться надежда на то, что можно тебя видеть, ценить, любить, интересоваться тобой».
Но нарциссический защитник может звучать и по-другому: «Ты должен стараться и сделать себя идеальным. Тогда никто не сможет отвергнуть тебя. Только так ты избежишь ранений».
Послесловие к шестой главе
Невротический нарциссизм служит надежной защитой от осознания того, что мы потерпели поражение в реальных отношениях, не ставших для нас надежной опорой для появления Я. Они не оправдали наших ожиданий, не дали того, что было нужно, и привели к травматическим последствиям для Самости.
Нарциссизм помогает скрыть глубинную боль, связанную с разочарованием и утратой, но ценой этого становится возобновление борьбы с самим собой снова и снова.
В расщепленной на части психике отныне просто не может существовать мир. Конфликты между разными частями Я становятся неизбежны.
Смещается фокус борьбы: вместо того чтобы сражаться с внешним миром, для которого мы, по мнению нарциссизма, слишком малы, уязвимы и слабы, мы начинаем сражаться с собой. Нам требуются механизмы защиты, которые фокусируются на самокритике, исправлении, нападении на себя. Это безопаснее, чем смотреть в лицо тому, что происходит и не происходит снаружи. Это как резать себя, пытаясь физической болью заглушить психическую. Терзать свое Я становится выносимее, чем переживать реальное потрясение в ситуациях нарциссической травмы.
Как писал Дональд Калшед: «Если травматическая защита однажды возникла, все отношения с внешним миром переходят в ведение системы самосохранения. То, чему предполагалось быть защитой против дальнейшей или повторной травматизации, становится основным камнем преткновения, сопротивлением для любых спонтанных проявлений Я, направленных во внешний мир. Личность выживает, но не может жить творчески: ее креативность блокирована»[4].
Наш нормальный нарциссизм, который мог бы работать в привычном режиме, после травматизации превращается в сугубо защитный, блокирующий.
И теперь он решает несколько важных задач.
Задача первая – защита от уязвимости и боли. Это любые способы дистанцирования, например убеждение себя, что с нами что-то глобально не так. Все ради того, чтобы не столкнуться с реальной беспомощностью и болезненными переживаниями в отношениях.
Задача вторая – сохранение идеализированного образа Я. Нарциссизм удерживает чувство превосходства и исключительности, несмотря на внутренние сомнения или неудачи.
Задача третья – предотвращение столкновения с внутренними дефектами. Нарциссизм избегает признания своих недостатков, неудач и уязвимых сторон, защищая нас от стыда и чувства неполноценности.
Задача четвертая – контроль над внутренним миром. Мы поддерживаем постоянный контроль над мыслями и чувствами, избегаем хаоса и спонтанности, чтобы не столкнуться с тревогой и ощущением внутреннего распада.
Задача пятая – преодоление страха отвержения. Нарциссизм избегает угрозы отвержения путем исключения из жизни людей или ситуаций, которые могут вызвать ощущения ненужности и изоляции.
Это детские, но эффективные способы, которыми нарциссизм пытается решать взрослые проблемы отношений с миром и окружающими людьми. Мы начинаем жить в ловушке, не замечая, как внешняя жизнь постепенно уходит в тень, оставляя нас в изоляции. И вот однажды мы оказываемся поглощенными бесконечным лицезрением самих себя, как тот мифический Нарцисс перед зеркалом водной глади. Все, что могло бы быть направлено на отношения с миром, остается только внутри нас. Наша нарциссическая область переполняется энергией, в то время как объектная становится обедненной. Жизнь утекает из нашего бытия, оставляя только заменители самого Я, реальности и отношений.