ны быть усы, а тут нет — забавно. Усов у Мышки действительно не было. Потому что окрас у нее пастельный и даже слегка пожухший, а такой окрас не предполагает ношение усов. Местные девушки водили пальчиком у Мышки под носом, там, где, по их мнению, должна была располагаться эта гордость и краса, и смеялись гортанным смехом. А одна особо чувствительная девушка, которая до появления Мышки имела на Настоящего Джигита далеко идущие виды, даже распустила про нее нехорошие слухи. Будто бы Мышка каждое утро идет к горной речке и там втайне от общественности сбривает усы, таким образом проявляя пренебрежение к национальным традициям своего мужа. И девушки даже думали Мышку побить. И вышли утром на речку. И там на берегу действительно сидела Мышка. И стирала джигитские кальсоны. И когда она вернулась в аул, весь аул пел, танцевал, жарил шашлыки и дудел в дудук в ее честь. И свекровь подарила ей тандыр — чтобы врыть его в землю и печь лепешки. Этот тандыр до сих пор торчит у Мышки дома. Она разводит в нем кактусы.
В быту Настоящий Джигит оказался примерно таким же, как тандыр, — тяжелым и неповоротливым. Он привел Мышку в свою квартиру, завел на кухню, подвел к плите и молча указал ей ее место. Он вообще все делал молча. С тех пор Мыша с этого места не сходила. Шаг влево — шаг вправо расценивался как побег. При всем при том Джигит был не особенно общителен. Мышкиных друзей не признавал. Шумных застолий не любил. И в этом смысле давал все основания сомневаться в своем кавказском происхождении. Однажды бедная Мыша собрала человек двадцать на день рождения. А Джигит не явился. Не явился — и все тут. Мыша носилась по квартире с красными пятнами на щеках и палкой копченой колбасы в лапах. Делала вид, что вот сейчас, сию секунду порежет колбасу и все сядут за стол. А без колбасы никак. Оттягивала время. Голодные гости слонялись по углам и смотрели на колбасу с плохо скрытой ненавистью. Джигит пришлепал в девятом часу, плюхнулся за стол и тут же стал громко читать свои пионерские рассказы. Мыша порезала колбасу, но встреча с ней опять отложилась на неопределенное время — требовалось внимательно слушать Джигита.
Жизненное пространство Мышки Джигит заполнил грязной посудой, грязными носками и грязными обложками своих нереализованных в торговой сети рассказиков, которые пачками лежали по углам и которыми Джигит очень гордился. Он измерял свое творчество количеством экземпляров. Жизненный хронометраж Мышки заполнился тихими домашними радостями. Утром она подавала Джигиту кофе, вечером — чай. В перерыве между кофе и чаем бегала по магазинам и готовила национальные блюда с труднопроизносимыми названиями. Национальные блюда подавались Джигиту в специальной плошке с национальными же разводами. Джигит хлебал блюдо и был задумчив и тих. Когда блюдо не подавалось — а такое случалось раз в год по Мышкиной болезни — он страшно скандалил и требовал у Мышки немедленно предъявить бюллетень с печатью и подписью главврача поликлиники. Мышка плакала, грозилась уйти к маме, но вставала и плелась к плите. Ходить с ней по городу вследствие насыщенной семейной жизни стало решительно невозможно. Мышка забегала в каждый продуктовый магазин, долго разглядывала какую-нибудь заплесневелую колбасу, приценивалась и вздыхала с чувством глубокого удовлетворения:
— А у нас на двадцать копеек дешевле!
Она вообще сильно гордилась всем, что «у нас», и осуждала все, что «у вас». Так ей легче было жить. Все-таки какая-то иллюзия самореализации.
С годами Настоящий Джигит обнаглел, совершенно перестал слушаться — он и раньше-то был не по этой части, однако к столу всегда садился очень послушно, — уходил то в запой, то в загул, денег в дом не давал, рассказы не писал и перебивался лекциями о вреде курения в местном ЖЭКе. Он когда-то с присущим ему публицистическим напором написал статью о пагубных пристрастиях молодежи и с тех пор ездил с ней по городам и весям — пропагандировал здоровый образ жизни. Когда Мышка решила все-таки защитить свой филфаковский диплом, Джигит почувствовал опасность. Жена с дипломом его не устраивала ни по каким параметрам. Мышка уехала ко мне и просидела выходные на кухне, пытаясь нацарапать какие-то свои мыслишки на листе бумаги. Компьютеров тогда не было. Джигит звонил ровно пятьдесят два раза (я считала) и грозился немедленно выброситься из окна. В общем, диплом Мышка так и не защитила. Неуч она у нас. Мышка даже хотела применить к нему одно радикальное средство и ходила к соседке тете Мане узнавать, как сосед дядя Ваня после этого средства не отдал Богу душу. Но об этом — позже.
Итак, Мышка улыбается тихой торжествующей улыбкой и говорит с нажимом:
— Он приезжает.
— Кто? — хором спрашиваем мы.
— Е-гор, — разделяя слоги, отчетливо произносит Мышка.
— Егор — спустился с гор? — уточняет Мурка.
Мышкино лицо покрывается красными пятнами. Я пинаю Мурку под столом ногой. С ее стороны это большая бестактность. О горах с Мышей лучше не заговаривать. Это больное.
— Кто — он? — спрашивает Мурка.
— Очень хороший человек, — ответ вполне в духе Мышки. У нее все «очень хорошие люди», если ей так хочется.
— Откуда? — продолжает свой допрос Мурка.
— Из Якутска.
— Где это? — удивляется Мурка. Она действительно не знает.
— За полярным кругом, — Мышка уже начинает терять терпение.
— Ага, Северный Олень, значит, — кивает Мурка.
Мышка надувается и готовится скандалить.
— Откуда ты его взяла?
— Из Интернета.
— Ты что, уже в Интернете знакомишься? Больше негде?
— Мы не знакомились, — недовольно тянет Мышка, удивляясь Муркиной тупости. — Мы сошлись на почве общих интересов.
— И какие у вас интересы?
— Общие, — бурчит Мышка. Видно, что она темнит.
Потом, под большим давлением со стороны Мурки, от которой за просто так не отделаешься, удалось выяснить, что наша Мыша баловалась в Интернете стишками. Напишет — и засунет на какой-то стихотворный сайт. И там, на этом самом сайте, такие же ненормальные мыши эти стишки обсуждают и даже пишут ответы тоже в стихотворной форме. И вот некий юноша прислал ей ответ неземной красотищи. Ну, то есть понял всю тонкость Мышиной натуры и дал ей понять серьезность своих намерений, зарифмовав их с необычайной деликатностью. Еще позже — тоже под Муркиным давлением — выяснилось, что эту деликатность он спер у какого-то классика, то ли Фета, то ли Блока. Но Мыша уже поплыла.
Вообще-то в смысле поэзии Мышку ничем не удивишь. С ней не так давно произошла на этой почве тоже не вполне приятная история. Вот вам полный отчет об этой истории под названием
Мышата и стишата
Дело в том, что большой поэзией Мышка бредила давно — не по тщеславию, а исключительно по возвышенности натуры. Хотя раздать парочку автографов тоже была не против. Автограф — считала Мышка — это личный регистрационный номер в вечности, а ей очень хотелось наследить в вечности. Конфигурация следа не имела значения. Это мог быть легонький незатейливый след сочинителя частушек или увесистый мощный след производителя изделий высокохудожественного промысла. Стихи пришли в Мышкину башку не просто так. Составив реестр всех известных ей дисциплин, по которым она могла бы отличиться, Мышка провела их инвентаризацию и пришла к неутешительным выводам. Точные науки — физика, химия, математика и начертательная геометрия — отпадали сразу. Мышка ни бельмеса в них не смыслила. Так же с сухим треском осеннего листа отвалилось изобразительное искусство, и особенно ваяние. С ваянием у Мышки не ладилось с детства. Однажды на уроке труда она изваяла скульптурную композицию «Маша и медведь» и выставила ее на районном смотре предметов первой необходимости. Так вот, один маленький мальчик, которого мама привела полюбоваться прекрасным, увидав медведя, и особенно Машу, навсегда остался заикой и впоследствии сменил ориентацию. Затем в мусорную корзину отправилась музыка. Медведь уже давно наступил Мышке на ухо, причем не один, а с довеском в виде Маши в лапах. Как-то на уроке музыки она под «Похоронный марш» Шопена принялась отбивать чечетку, изумив училку бесшабашностью воззрений. Оставалась литература. К литературе Мышка всегда имела пристрастие и подозревала у себя недюжинный талант, так как умела не только читать, но, как вы догадываетесь, и писать. Работа со словом доставляла Мышке большое удовольствие. Буквы у нее выходили ровные, округлые, с правильным наклоном вправо и нажимом в нужных местах. Поэтому на филфак ее приняли с первого раза. Правда, на вечернее отделение.
Оставалось выбрать жанр. Прозу Мышка отвергла сразу. Ей надо было срочно оставлять свой след в искусстве и тратить время на романы и повести она решительно не собиралась. А вот поэзия пришлась ей по вкусу. Настрочить пару-другую стихотворений Мышка планировала буквально в ближайшие выходные. Тут надо сказать, что, пока сказка сказывалась, Мышка не только поступила на вечернее отделение филфака, но и устроилась работать в ту самую редакцию. И вот в ближайшие выходные она действительно взяла бумагу, ручку, села у окна и стала думать, чем бы ей прославиться в деле изящной словесности. Однако в голову лезли всякие посторонние мысли о том, что неплохо бы отдать в чистку розовую кофточку и что молодой человек с пятого курса вчера в курилке смотрел на нее особенно долгим взглядом. Не придумав ничего вразумительного, Мышка приняла мудрое решение пойти в районную библиотеку и изучить труды наиболее маститых поэтов. Так она собиралась найти ключ к славе. «Должна же быть у них какая-нибудь специальная штуковина, которая сделала их знаменитыми. Оригинальность какая-нибудь, что ли», — рассуждала Мышка, перелистывая том за томом. Но никакая специальная штуковина на глаза ей не попадалась, и тогда она решила провести спектральный анализ произведений. Взяв пару стихотворений поэта Бедного, она сначала переписала их задом наперед, потом вверх ногами и в конце концов через букву. После чего подсчитала точное количество мягких знаков в поэме Цуцульковского «Геть!». Но поиски были безрезультатны.