И в том моя честь и награда, что, когда бы я ни пришел к роднику напиться, я вижу, что живая вода сама жаждет;
И она пьет меня, пока я пью ее.
Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.
Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары.
И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,
И спал в галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,
Все же разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?
Более всего благословляю вас вот за что:
Вы даете много и даже не ведаете того.
Истинно, доброта, которая глядится в зеркало, обращается в камень.
И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.
Некоторые из вас называли меня нелюдимом, опьяненным собственным одиночеством.
И вы говорили: «Он держит совет с лесными деревьями, но не с людьми. Одиноко сидит он на вершинах холмов и смотрит на наш город».
Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.
Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?
Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?
А другие из вас звали меня, но безмолвно и говорили:
«Незнакомец, возлюбивший недоступные выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют гнезда?
Почему ищешь ты недосягаемого? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети и за какими призрачными птицами охотишься в небе?
Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином».
В одиночестве своих душ говорили они эти слова;
Однако, будь их одиночество глубже, они бы знали, что я искал лишь тайну вашей радости и боли и охотился лишь на ту часть вашей сущности, что странствует в небесах.
Но охотник был и добычей,
Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь.
И кто летал, тот и ползал,
Ибо, когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.
И я, верующий, предавался сомнению,
Ибо часто я влагал перст в свою рану, чтобы крепче поверить в вас и лучше узнать вас.
И вот с этой верой и знанием я говорю:
Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.
Все, что есть вы, обитает над горами и странствует с ветром.
Это не тварь, что выползает на солнце погреться или роет ходы во тьме, чтобы укрыться от опасности,
Но нечто свободное, дух, который объемлет землю и движется в эфире.
Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их.
Смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их,
И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.
Жизнь и все живое зарождается в тумане, а не в кристалле.
И кто знает, может, кристалл – это разложившийся туман?
Мне хочется, чтобы, вспоминая обо мне, вы помнили:
То, что кажется в вас самым слабым и смутным, – самое сильное и ясное.
Не ваше ли дыхание воздвигло ваши кости и укрепило их?
И не сон ли, которого никто из вас не помнит, построил ваш город и придал облик всему, что в нем есть?
Если бы вы только могли видеть приливы того дыхания, вы перестали бы видеть все другое.
И если б вы могли слышать шепот того сна, то не смогли бы слышать иные звуки.
Но вы не видите и не слышите, и это хорошо.
Пелену, что застилает ваши глаза, поднимут руки, которые ее соткали, и глину, что закрывает ваши уши, вынут пальцы, которые ее замешивали.
И тогда вы увидите,
И тогда вы услышите,
Но не будете жалеть о том, что познали слепоту, и раскаиваться в том, что были глухи,
Ибо в тот день узна́ете сокровенные цели всех вещей
И благословите тьму, как благословляли свет.
Сказав это, он посмотрел вокруг и увидел, что кормчий стоит у руля и смотрит то на поднятые паруса, то вдаль.
И он сказал:
– Терпелив, очень терпелив капитан моего корабля.
Веет ветер и неспокойны паруса;
Даже сам руль просит дать ему направление;
Но спокойно ждет капитан, когда я умолкну.
И моряки, которые слышали хор великого моря, терпеливо слушали меня.
Теперь им не нужно больше ждать.
Я готов.
Ручей достиг моря, и вновь великая мать прижимает своего сына к груди.
Прощайте, люди Орфалеса!
Этот день подошел к концу.
Он закрывается перед нами, как водяная лилия перед своим завтрашним днем.
То, что нам было дано здесь, мы сохраним,
А если этого будет мало, мы снова соберемся вместе и вместе протянем руки к дающему.
Не забывайте, что я вернусь к вам.
Еще мгновение, и моя страсть соберет песок и пену для другого тела.
Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.
Прощайте вы все и юность моя, проведенная с вами.
Лишь вчера мы встретились во сне.
Вы пели мне в моем одиночестве, и из ваших страстных стремлений построил я башню в небе,
Но вот сон окончен и минула заря.
Полдень над нами. Мы пробудились, и пора нам расставаться.
Если мы еще встретимся в сумерках памяти, то вновь заговорим, и вы споете мне более проникновенную песнь.
И если в другом сне встретятся наши руки, мы построим другую башню в небе.
Сказав так, он дал знак матросам; те тотчас подняли якорь, отдали концы и отплыли на восток.
Как из единого сердца, крик вырвался у народа, и поднялся в сумрак, и разнесся над морем, словно могучий глас трубы.
Лишь Альмитра молчала, провожая взглядом корабль, пока он не исчез в тумане.
И когда народ разошелся, она все еще одиноко стояла на молу, вспоминая в своем сердце его слова:
«Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня».
Часть вторая. Стихотворения
Водопад
Мы пришли как туман
(Без даты, перевод с арабского оригинала)
А теперь я говорю вам:
Возлюбленные, не ищите нас больше,
Ибо у нас нет ни хижины, ни беседки,
И не ищите нашего имени,
Ибо оно не записано ни в одной книге
И не начертано ни на одном рисунке.
Мы пришли как туман.
Мы исчезли как облако,
Туман без росы,
Облако без дождя.
А теперь, если бы вы действительно знали то, что мы уже знаем,
Вам бы пришлось пройти дорогу к смерти,
Как прошли ее мы.
Фрагмент
(Без даты)
Слишком долго скитался я по чужбине
И слишком далеко заходил с сыновьями и дочерями чужих племен.
Твой свет открыл мои обращенные внутрь глаза,
Мой туман возвратил меня обратно,
А эта завеса сделала все прекрасным.
Моя мечта искала снов, в которых нет ничего, кроме насмешки.
Голод срывал плод,
Жажда наполняла чашу.
А теперь я возвращаюсь к тебе: не завоеватель, но и не проигравший.
Просто человек, который стал чужестранцем из-за собственной покорности,
Стал мудрее благодаря собственной молодости,
Стал верующим, раздавив свою веру.
О сердце моего древнего рода,
Я вернулся к тебе!
Без названия
(Без даты)
А теперь давайте споем о ее красоте.
О красоте той, что умерла и никогда не вернется.
Она нежно смотрела на этот день,
И ночь отвечала ей взаимностью.
И она была так прекрасна,
Завернутая в льняные пелены́,
И ее, как и всех покойников, отнесли в гробу
К церкви с высоким шпилем,
А от церкви отнесли на старое кладбище.
И люди следовали за ее телом.
И я был последним, кто шел за ним.
Но никто не знал, что мертвых здесь двое,
Один в гробу, а другой идет вслед за гробом.
А теперь давайте споем о ее красоте,
О красоте той, что умерла
И больше никогда не вернется.
Без названия
(Без даты)
С хлебом и вином
Я поднялся на холм
И съел свою лепешку,
И чашу свою испил.
Затем я задремал,
Заснул на солнцепеке,
И вот, пока я спал,
Жаворонок милый
Спустился, чтобы съесть
Крошек от лепешки;
Спустился, чтобы выпить
Капель изо рта.
А дальше он взлетел
В воздух,
Трепетали крылья,
Пока он песню пел.
Так разбудил мне сердце
И раскрыл глаза.
Вот бы, я сказал,
Он съел
Весь этот хлеб
Из моей руки
И все это вино
Выпил из моего сердца.
Чтобы все, что было
В руке и сердце,
Взлетело и запело!
Как жаль,
Что мы засыпаем так рано;
Как жаль,
Что мы засыпаем
Прежде, чем наша песня
Наберет высоту,
И прежде, чем наша рука
Унаследует глубину.
Без названия
(Без даты)
Я взял тебя в дом моей матери и любил тебя. В комнате, где она родила меня, я целовал и ласкал тебя. Фамильными драгоценностями моей матери я украсил твою голову и грудь, а сотканной из любви одеждой я прикрыл твое тело.
Я отвез тебя в дом моей матери и перед серебряным зеркалом, которое отражало ее тысячу нежных ликов, я возвел тебя на трон и заставил сидеть и улыбаться собственной молодости. Я отвез тебя в дом моей матери и любил тебя. Я любил тебя отцовской любовью, хотя мы были ровесниками. И я любил тебя братской любовью, как будто мы пили жизнь из одной и той же груди.
В полночь я был твоим мужем; в глухой предрассветный час я был твоим младенцем.
Я взял тебя в дом моей матери и любил тебя. Но когда я оставил тебя на один день и одну ночь и ушел, чтобы победить врага твоего отца и стереть его с лица земли, выгнав из дома твоих предков, ты полюбила раба.
Из окна моей матери, рукой, украшенной драгоценностями моей матери, ты поманила к себе раба моей матери, и в ее священной постели ты отдалась ему.