В третий раз ухват опустился на голову…
На следующий день по дороге мимо хаты вели наших пленных. Их было немного — человек двадцать. Практически все раненые. Конвоировали их пять фашистов. У одного была овчарка.
Когда пленных остановили, за изгородью, конвоир и собака вошли во двор.
В маленькой хате топилась печь, там было тепло. Хозяин Лёвчика выбрался из хаты нехотя, кутаясь в свою мышиного цвета шинель. Переговорить с конвоиром он не успел. Овчарка, что-то почуяв, понеслась к крыльцу сгоревшей хаты. Сунулась под него и… попятилась назад.
— Гав! Гав! Гав! — хрипло, срываясь на визг, лаял Лёвчик, пришедший в себя от того, что страшная чёрная собака, слизнув с его лица кровь, попыталась укусить за щёку.
Уже привычно, на четвереньках он выбрался наружу и, пошатываясь, двинулся на овчарку:
— Гав! Гав!
Здоровенная псина, поджав хвост, удивляя собственного хозяина, полетела прочь со двора.
— Майн гот! — произнёс конвоир, увидев Лёвчика, и сглотнул комок, вставший в горле.
Рукой он показывал в сторону малыша, но от потрясения не мог больше выговорить ни слова.
— О! — усмехнулся хозяин Лёвчика и гордо стукнул себя кулаком в грудь. — Майн хунд!
Привлечённые шумом, пленные заглядывали за изгородь не обращая внимания на охрану.
— Руссиш швайне![10] — рассердился конвоир и выскочил со двора. — Век![11]
Пленные плохо повиновались ему, и тогда конвоир натравил на раненых свою овчарку.
Псина вцепилась в ногу одному красноармейцу, другому…
Фашист отцепил цепь от крыльца, схватил Лёвчика за шею и потянул за изгородь:
— Фас! Взять!
Он требовал от ребёнка того же, что вершила конвойная овчарка: нападать на людей, рвать их плоть.
Лёвчик оскалил зубы. Он был страшен: с почерневшими руками и ногами, с кровью на лице, прилипшей от побоев к спине рубашонке.
— Фас!
Раненые в ужасе отшатнулись от него, прижались друг к другу.
— Гав! — сказал Лёвчик.
И конвойные опустили винтовки, надеясь увидеть невиданное представление.
— Гав! — сказал Лёвчик.
И овчарка, снова поджав хвост, попятилась к своему хозяину.
— Фас! — скомандовал фашист и отпустил цепь.
— Гав! Гав! — сказал Лёвчик и, собрав последние силы, кинулся… на фашиста.
Он вцепился ему в ногу, прокусил штанину и, не обращая внимания на удары кулаками по спине и голове, принялся рвать сухую холодную кожу…
Двадцать пленных, даже и раненых, это сила, особенно если её оставить без внимания.
Конвой был разоружён в одно мгновение. Фашисты даже не сопротивлялись — и смерть настигла их, и на лице каждого мертвеца осталась печать изумления. Даже у того, который за минуту до смерти командовал: «Фас!»
…Оторвать Лёвчика от фашиста было делом нелёгким. Когда же смогли, один из раненых склонился над мальчишкой:
— Кто ты? Как тебя зовут?
Лёвчик поднял голову, встретился с глазами нашего бойца и сказал:
— Гав-гав!
И заплакал, потому что не смог вспомнить, как это: говорить.
Лёвчик маленький — шесть лет всего, но сегодня он пришёл в школу.
Школа в лесу. В землянке. Учитель — сам командир партизанского отряда. Школьная доска — настоящая, партизаны принесли из сгоревшей школы — спасли.
Уроков четыре: русский язык, математика, чтение и история. По трём предметам Лёвчик совсем глупыш. А вот по истории… Что такое фашизм и кто такие фашисты, Лёвчик уже знает. Лёвчик взрослый — шесть лет.
ВАСЬКА-ПАРТИЗАНРассказ
Той зимой фашисты лютовали особо. Просёлочными дорогами между деревушек, да и в самих деревнях виселиц стояло много. И на каждой мёртвые тела ветрами качало.
Когда наши в наступление пошли, здорово по фашистам ударили: без оглядки, изверги, бежали — иной раз и дома сжигать не успевали. Хотя и так часто бывало: освободят красноармейцы деревню, а от неё только трубы печные — и ни души живой, даже собак, гады, перевели!
В одну деревушку наша рота с ходу ворвалась, предыдущую с боем пройдя. Бойцы, атакой удачной разгорячённые, и дальше пошли бы, да остановились — замерли. Вдоль единственной улицы — десять виселиц. По числу дворов в деревушке.
Семь женщин, три старика.
На каждом теле табличка картонная, на верёвочках, написано аккуратно и по-русски: «Заложник».
Не успели бойцы опомниться, народ из ям, из сараев полез: старухи да дети малые. Да какой народ! Двух десятков не набрать! Навзрыд рыдали: дождались! Детишки солдатам на шеи кидались — не оторвать.
Политрук — мужик в возрасте — командиру, что годами помоложе, сказал:
— Ты, давай, вперёд иди, гони этих собак в хвост и гриву! А мне взвод оставь: похороним товарищей. Потом нагоним. Не отстанем.
Так и порешили.
Кто остался, разделились: одни могилу копать принялись — братскую, другие трупы с виселиц снимать стали. До десятой виселицы дошли… и — ахнули! В сугробе, так метелью занесло, что и не видать, ещё одна — одиннадцатая! Махонькая! Кто на ней — за снегом не разобрать.
— Ироды! — простонал кто-то из солдат. — Неуж и дитя не пожалели?
Начали сугроб раскапывать, а на виселице… кот. Обыкновенный.
Серый. В полоску тёмную тусклую. Таких по деревням нашим — десятками ходят. А этот… В струнку вытянулся — холодом свело. Пасть оскалил — в смертных судорогах. И на тельце — не на верёвочке — на колючей проволоке, так что в кожу колючки железные впились, тоже табличка.
«Партизан».
Как? Что? Почему?
Тут деревенские, особенно дети старались, и поведали.
Зимним днём солдат немецкий на дороге мёртвым оказался. А у фашистов как? За одного своего — десять советских. Вот заложников и повесили: трёх стариков — всех, кто из мужиков в деревушке оказался, да семь женщин. Ну, а Ваську, кота…
Когда фашисты казнь свершили, обедать собрались. Кухня у них полевая была — большая, каши в ней или чего другого — на сто животов, а то и больше. Повар в передничке накрахмаленном черпаком командовал: откроет котёл, помешает, попробует. Соли добавлял, да ещё чего. Тут Васька и выскочил.
В деревне давно живности никакой не было. Как фашисты пришли, сразу всех коров, коз, свиней да куриц переловили. Потом собак перестреляли. Мыши, и те пропали — никогда такого не было, а вот: пропали. Так Васька где-то одну и сыскал да придушил. И, то ли порадоваться, то ли похвастаться, с собой на кухню фашистскую притащил.
Когда повар немецкий в очередной раз котёл открыл, чтобы черпаком варево помешать, Васька и угадал. Заскочил на котёл и мышь из пасти — в варево: нате вам, гады, мясо наше, жрите!
Что тут поднялось! К кухне давно уж очередь из фашистов стояла, ждали, когда поесть доведётся. А тут — на тебе! — диверсия!
Кто из них первым: «Партизан!» — завопил, понятно, не разобрали. Кинулись все за котом, ну и поймали.
Кричал Васька, царапался — троим или четверым фашистам морды в кровь изодрал, другим руки исполосовал; разозлились оккупанты. Виселицу быстрёхонько соорудили, ну и… Повесили Ваську.
Проволокой табличку прикручивали — стонал кот, и на верёвке долго дёргался — жить хотел.
…Уходя за своими товарищами, бойцы с политруком залп из винтовок дали. Свежей земле поклонились, поклялись: идо Берлина добраться, и Гитлеру шею свернуть. И ушли. На запад.
Могила братская хорошая получилась, ладная: с деревянным столбиком, на котором имена всех погибших записали, со звездой, из консервной банки вырезанной, — над столбиком поставили.
Когда уходили бойцы, политрук парадным строем их по дороге провёл. Руку к шапке вскинул, красноармейцы последнюю честь погибшим отдали: братской могиле — большой, и ещё холмику маленькому. На нём тоже столбик стоял. И надпись имелась — химическим карандашом, чтобы долго не смывалась: «Васька-партизан». И дата гибели: «Январь, 1942».
…И вот что интересно: сколько лет прошло, и деревни той не стало — жителей в село соседнее перевезли (потом кто старый — сами померли, кто помоложе, дальше разъехались), и из могилы братской тела на большое кладбище перенесли (там теперь никого не сыскать), и дороги той нет — лес на том месте густой, от могилки маленькой следа не найти, а след-то всё-таки остался. В памяти. И пусть не все помнят, но есть. Помнят.
ТАКАЯ ЭКОНОМИКАРассказ
Орудий на батарее не осталось. И людей — по пальцам пересчитать. Большинство — раненые, некоторые не по одному разу.
Немцы готовились к очередной атаке. Только что, отбомбившись, улетели на запад их самолёты. Но продолжали скрипеть миномёты — и земля плевалась камнями и пылью.
Политрук, пригибаясь, прячась за скальные обломки, ныряя в неглубокие окопчики и щели, оббегал позицию:
— Стрелять — точно! Последний патрон — себе! — Спросил, к Жорке в расщелину заскакивая: — Сколько у тебя патронов?
— Два! — отозвался лихой моряк.
— Один — врагу, другой себе! — резанул политрук. — Советские бойцы в плен не сдаются!
— Кто бы спорил! — коротко хохотнул Жорка, заламывая бескозырку. — В плен не сдамся! Но и патрон себе не оставлю!
— Не по-онял… — протянул политрук; готовый сорваться с места к следующему оставшемуся в живых защитнику, он замер на месте. — Это что за…
— Что за — что за? — Жорка, потомственный черноморец с кулаками лихого драчуна и физиономией забияки, казалось, подразнивал старшего товарища.
— Что за… разговорчики? — подобрал, наконец, относительно нужное слово политрук.
— Эт-не разговорчики! — Жорка чесанул за ухом своей лапищей. — Эт-экономика!
— Ка-акая экономика? — опять не понял политрук.
— Советская! — моряк расплылся в довольной улыбке.
Неподалёку хлопнула мина — взвизгнули, ударившись о разбитое орудие, разлетаясь, осколки, потянуло пылью и тротилом.
— Вот! — Жорка махнул свободной рукой, в другой держал винтовку, в сторону взрыва. — Эт-сколько фрицы денег — марок своих — на нас ухлопывают! Посчитать, так со счёту собьёшься! Одна мина — эт-тебе не рубль. И не десять! Поболе будет! Сколько они на нас мин кинули?