Ему показалось, что он стал бесплотным, и на несколько минут он потерял сознание.
Часть перваяЗлой ангел
Глава перваяВероломная барышня
Зиночка закрыла глаза и прижала пальцы к воспаленным векам.
В читальной зале Фундаментальной библиотеки Московского университета на Моховой царил полумрак. Лампа под зеленым стеклянным абажуром бросала холодный свет на страницы учебника по археологии.
«Исследователями установлено, что пазырыкцы не были только кочевниками, разводившими коней, крупнорогатый скот, овец и коз, но также занимались земледелием. О социальном расслоении говорят разные по размеру и богатству сопроводительного инвентаря, качественно срубленные из бревен могильные камеры. Раскопки на Укоке показали, что пазырыкцы, находясь на стыке трех крупных культурных регионов: Центрально-Азиатского, Алтай-Саянского и Средне-Азиатского — испытывали культурное влияние этих важнейших евразийских центров этногенеза и сами активно участвовали в формировании культуры Центральной Азии».
Сухие строки учебной статьи могли нагнать скуку и сон на кого угодно, только не на Зиночку. Сидя с закрытыми глазами на жестком библиотечном стуле, она воображала высоких людей с большими головами, мощными шеями, будто вырубленными из гранита лицами с прямыми хищными носами и синими полосами татуировок, мужчин — в островерхих шлемах, женщин — в искусно сделанных париках.
Она сама, будучи еще девчонкой, вместе с отцом Владимиром Ивановичем Ведерниковым, академиком Императорской академии наук по части истории и древностей азиатских народов, возглавлявшим кафедру археологии исторического отделения Московского университета, ездила на раскопки древних курганов в Западную Сибирь, киргизскую и монгольскую степи. Именно там, в Монголии, в Орхонской экспедиции, на глазах у Зиночки были обнаружены уникальные орхонско-енисейские рунические надписи, которые потом перевел ее отец. А на Алтае, в теперь уже знаменитом могильнике Берель, найдена мумия молодой женщины.
И сейчас, по прошествии пяти лет, Зиночка помнила, как тек серый песок между осторожных пальцев археологов и из-под него, словно из-под таинственного мистического покрова, выступала, обнажаясь, фигура женщины. Она лежала, согнув колени, откинув в сторону правую руку, укрытая меховым покрывалом, будто спасалась от неземного холода. Золотые серьги в ушах. Гривна на шее. Парик. Аппликации из золотой фольги, искрами рассыпанные по меху: сплетенные в причудливый клубок цветы, листья, стебли. Рядом — скелеты шестерых коней, седла, упряжь.
Тайна жизни и смерти этой женщины долгое время не давала Зиночке покоя, и по вечерам, засыпая, Зиночка предавалась фантазиям, в которых сама скакала по степи в островерхой шапке на коне с мордой грифона и рогами антилопы. Пятнадцатилетняя, она не испугалась тогда разрытой могилы, а скорее была зачарована тем, как из небытия заново прорастает давно исчезнувший, погребенный в курганах мир. Она думала, что так бывает только в кино: лишь кинопленка хранит образы ушедших людей.
Отец тогда похвалил ее. Сказал:
— Молодец, что не боишься. Будешь археологом.
— И найду свою Трою, — откликнулась она.
Отец рассмеялся, а Зиночка твердо решила, что будет первой в истории женщиной, раскопавшей древний город.
Это было пять лет назад, осенью 1917-го.
В тот год — Зиночка помнила об этом смутно — после возвращения в Москву ей пришлось спешно наверстывать пропущенные занятия в гимназии, для чего были наняты репетиторы по французскому и математике, так что в разговоры взрослых она не вникала.
В тот год случилось нечто, очень взволновавшее родителей. В Петербурге зрел заговор против царя. Вроде бы какие-то люди хотели его свергнуть. Вроде бы их арестовали, а главарей — расстреляли. Родители называли этих людей бандой. Звучало странное слово «большевики», удивившее и рассмешившее Зиночку.
— А чего у них больше? — спросила она отца.
Но тот нахмурился и, отвернувшись, зашуршал газетой. И Зиночка поняла, что спрашивать о «большевиках» родителей не надо. Тем более их уже нет, а контрольная по французскому — вот она, на следующей неделе.
С тех пор Зиночка еще несколько раз ездила с отцом в экспедиции, а потом вышел указ, разрешающий девушкам обучаться в университетах наравне с молодыми людьми, и она поступила на историческое отделение.
Сейчас, в двадцать лет, она оканчивала второй курс и через два дня должна была держать экзамен по скифским племенам. Все, что было написано в учебниках на эту тему, она знала лучше, чем иные университетские преподаватели. Однако каждый день с раннего утра упорно сидела в библиотеке.
Она еще раз потерла глаза и решила, что на сегодня хватит. Погасила зеленую лампу, зевнула и потянулась. Заправив за ухо выбившуюся из тяжелого, низко сколотого на затылке узла пепельную прядь волос, она легко поднялась и слегка колеблющейся походкой направилась к выходу.
У входа в главное здание топтался высокий нелепый юноша в форменной студенческой тужурке и фуражке.
Зиночка хотела было незаметно проскользнуть мимо, но передумала и тихонько подошла к нему сзади.
— Ну, здравствуйте, Шустрик! — громко сказала она. — Давно ждете?
Юноша обернулся, и лицо его с по-детски круглыми румяными щеками приняло обиженное выражение.
— Я же просил не звать меня Шустриком! — жалобно проговорил он.
Зиночка засмеялась. Она смеялась редко, и смех ее никогда не был веселым или радостным, а как бы слегка торжествующим. Она смеялась свысока.
— Ладно-ладно. Так давно ждете?
— Полчаса.
— Ну, это еще ничего. Пойдемте?
Они пошли по Моховой в сторону Тверской. Шустрик — Шурик Мезенцев, до смерти влюбленный в Зиночку с первого курса, — нелепо выкидывал в разные стороны длинные руки и ноги, словно шарнирами прикрепленные к туловищу. Зиночка шла рядом, из-под полуопущенных век кидая на прохожих быстрые взгляды.
Шурик болтал. Зиночка не слушала.
На углу у «Националя» лоток мороженщика привлек ее внимание.
Она остановилась.
— Фу, жарко! — Она обмахнулась платком. — Давайте купим мороженого?
Шурик кинулся к лотку.
— Вам какое? Крем-брюле? Сливочное? Шоколадное?
— Мне-е?.. — протянула Зиночка. — Мне — кокосовое!
Лицо Шурика — столь же подвижное, как и его конечности, — сморщилось, будто он хотел заплакать.
— Кокосового нет, — в ужасе прошептал он.
— Да будет вам, Шурик! — строго прикрикнула Зиночка. — Вы что, шуток не понимаете? Сойдет и крем-брюле.
Шурик, роняя мелочь, пускаясь в погоню за убежавшими монетками, прихлопывая их башмаком, выковыривая из пыли, долго не мог отсчитать мелочь, но наконец выхватил у мороженщика рожок с крем-брюле и на вытянутой руке поднес Зиночке.
Зиночка куснула пару раз. Мороженое было сладчайшее, вкуснейшее. Жаль, конечно, но… Зиночка бросила мимолетный взгляд на Шустрика. Но как не подразнить дурачка!
— Гадость! — с брезгливой улыбкой сказала она и бросила рожок в урну.
Шурик покраснел.
— Может быть, сливочного? — пробормотал он, чувствуя себя виноватым в том, что мороженое оказалось «гадость».
Но Зиночка уже влекла его дальше.
Они пересекли Тверскую, по Охотному Ряду дошли до Лубянской площади и по Большой Лубянке двинулись к Сретенскому бульвару, где жила Зиночка.
У кованой ограды знаменитого дома страхового общества «Россия» они остановились, и Зиночка балетным движением принялась водить по земле носком туфельки, дожидаясь, когда Шурик наконец распрощается.
— Зиночка… — громко сглотнув, робко начал тот. — Зиночка… Вы обещали… Помните?
— Помню, — равнодушно сказала Зиночка, продолжая кружить ножкой по земле.
— Так вы… вы… придете?!
— Приду.
Шурик задохнулся.
— Вы!.. Вы!.. Ангел!
Зиночка подняла на него холодные прозрачные глаза. Улыбка чуть тронула слегка припухлые, прихотливо вырезанные губы.
— Зря вы зовете меня ангелом, Шурик.
— Но почему? — воскликнул бедный Шурик.
— Ангелы — они такие… лукавые. Откуда вы знаете, какой я ангел? Тьмы или света? — Шурик открыл было рот, но она не дала ему ответить. — Ну бросьте. Не надо пошлостей про «дитя добра и света». Ждите вечером, как обещала.
И Зиночка вбежала в открытые ворота.
— Зиночка, вы выйдете за меня замуж? — раздался сзади отчаянный крик Шурика, но она не обернулась.
В этот вечер она обещала Шурику прийти к нему домой, на съемную квартиру в Скатертном переулке, которую он делил с университетским товарищем, уехавшим по делам в Петербург. Зиночка не знала толком, зачем она дала обещание — видно, Шурик слишком жалобно ее умолял.
Зиночка вошла в прохладный подъезд с огромными витражными окнами из цветного стекла, где надменные жар-птицы в оранжевом и лиловом оперении сидели на тяжелых ветках с золотыми цветами. Дом был богатый, построенный на переломе двух веков, — с электрическими лифтами, ванными, ватерклозетами, собственной электростанцией и отопительными котлами, и потому зимой у жильцов не было нужды в дровах. Воздух подавался в квартиры уже очищенным, увлажненным и подогретым.
Квартира Ведерниковых располагалась в третьем этаже. Меж двух окон гостиной на фасаде дома в полукруглой нише стояла мраморная греческая богиня. А эркер родительской спальни поддерживала целая стая каменных летучих мышей.
Зиночка не стала дожидаться лифта. Змейкой скользнула вверх по лестнице и открыла дверь своим ключом.
Окна стояли нараспашку, и по комнатам летал легкий июньский пух. С кухни доносились приглушенные голоса кухарки и горничной.
Больше дома никого не было. Отец еще в апреле уехал в экспедицию на Алтай. Мать, видимо, ушла в редакцию. Она издавала литературный альманах «Вешние воды», сама писала критические статьи и готовила диссертацию по русским имажинистам. Занятие это, не столько прибыльное, сколько носящее характер хобби, сильно оживляло жизнь дома Ведерниковых: по понедельникам и четвергам, в дни приема, в заумные споры ученых археологических мужей вплетался бойкий хор поэтических юношей. В дом был вхож сам Блок, не говоря уже о Брюсове, Северянине и Руниче.