— Впечатляет, — несколько высокомерным движением руки Рунич остановил листопад. — Меня беспокоит другое. Останется ли живым сам образ? Да, Время — зверь, страшный необъяснимостью. Некоторая аналогия может быть с дантовским грифоном, курсирующим от одного круга ада к другому. Впрочем, и эта аналогия неудачна.
— Да отчего же неудачна! Я, собственно, к старику Данте и пытался подобраться, но мой соавтор — противник высоколобого искусства. Он даже в сюрреалистическом полотне пытается искать, так сказать, коммерческие ходы. Правду я говорю, Лекс? — Пальмин обернулся к Лозинскому.
— Однако заметь, Митя, Юрий Константинович тоже не уверен, оживет ли на экране дантовский грифон, — откликнулся тот. — Может быть, стоит продумать, кто стоит за часами-убийцами? К примеру, безумный рабочий часовой фабрики, измученный трудами и…
— Да отлипни ты, Лекс, со своими рабочими! — перебил его Пальмин. — Что ты все тянешь пошлые детективы! Если бы еще ученый-маньяк, тогда…
— Хорошо! Пусть будет ученый-маньяк! Хоть какая-то реальность должна стоять за часами-обжорами! Ученый, открывший новый ритм времени, — почему нет? Скажем, он прибавит к суткам двадцать пятый час. Это будет его тайной! — гнул свою линию Лозинский.
— А двадцать пятый час — реальность? — саркастически хмыкнул Пальмин. — Впрочем, неплохо. Но прибережем для следующего фильма. Будет феерический детектив, в котором человек станет прятаться в последнем часе дня, о котором, кроме него, никто не подозревает. В двадцать пятом часе.
— Потрясающе! — Лозинский чуть не вывалился из кресла. — Как тебе такое в голову приходит?!
Довольный Пальмин с важным видом закурил.
Рунич, так и не присевший, молчал. Да, собственно, и негде было присесть: вся терраса завалена листами ватмана, черновиками, грязными тюбиками с высохшей краской; беспорядок вызывал у него брезгливость, — молчал. Ему не очень было понятно, зачем он здесь, зачем согласился участвовать в этом сомнительном предприятии. Мальчишкам чуть больше двадцати — у них другие горизонты. В чем-то они, возможно, разберутся лет через десять. А он-то… он-то для пресловутого Времени уже главное блюдо — только соусом полей, и милости просим. К тому же неплохо бы увидеть их — как сейчас принято выражаться — продюсэра. А то об инфернальном уже наговорены целые тома, а о материальном — молчок.
— Попробуйте еще наручные часики-убийцы, раз у вас идет развитие темы, — сказал он. — Помпезный циферблат на стене замка открывает пасть, городские часы чмокают грязными ртами, а на белых запястьях бездумных дамочек кусаются маленькие серебряные часики. Визг в зале обеспечен. Часовые компании подадут на вас в суд. На этом позвольте откланяться…
— Великолепно, Рунич! Удивительно, как хорошо вы нас поняли! — так и подпрыгнул Пальмин, принявший его слова за чистую монету. — Подождите, не уходите! Чай и всякое такое вас, конечно, не интересует, да у меня и нет ничего. Послушайте — я состряпал несколько аккордов для фильма! — Он скинул барахло с крышки рояля, и по желтым, будто прокуренным, клавишам поскакали его маленькие пальцы. Какофония. Но больно и страшно. — Хорошо? — подмигнул он Руничу.
Тот кивнул.
— И что же, вы нашли безумца, который захотел оплатить ваши… назовем так — прихоти воображения? — поинтересовался Рунич равнодушным тоном.
— Тут незаменимым оказался наш друг Лозинский! Осанка. Стать. Жест. Взгляд. Умеет, бестия! — Лозинский с несколько снисходительным видом кивал в такт словам друга. — Знаете Евграфа Анатольева? — продолжал Пальмин. — Лекс уломал его найти нам финансирование. Звучит многообещающе. Вы были на фотовыставке авангардистов? Нет? Жаль. Анатольев организовал. Я очень на него рассчитываю.
— Ну хорошо, — вздохнул Рунич. — Чего вы от меня хотите?
— Сюжета, сюжета! — вскричал Пальмин. — Образов! Персонажей! В два месяца уложитесь?
Рунич усмехнулся.
Знать бы, как должны выглядеть этот сюжет, образы и персонажи! Но, быть может, в этом и есть смысл — взяться за то, о чем понятия не имеешь? Все — заново? Все — с чистого листа? Оттолкнувшись от одной-единственной, когда-то придуманной фразы? Быть может, сама судьба в лице мадам Ведерниковой подсунула ему двух сумасшедших дружков, чтобы он наконец-то… Сколько он не писал? Год? Два? Три?
Рунич тряхнул головой, отгоняя мысли, от которых становилось пусто внутри, и поднял на Пальмина сумрачные глаза.
— Попробую.
— Вот и отлично! — обрадовался Пальмин, обернувшись к Лозинскому. — Можешь ехать снимать свою пошлую рекламу. Начнем в сентябре.
— Это не реклама! — надулся Лозинский, и на лице его появилось обиженное детское выражение. — Это видовой фильм с целью пропаганды автомобильного дела.
— Ладно-ладно! Представляете, Рунич, наш друг решил пуститься в коммерцию и едет в Среднюю Азию снимать автопробег, который устраивает князь Канишев. Князь собирается строить в тех местах автомобильную фабрику, и наш друг совершенно извелся — а ну как пропустит эту упоительную прогулку, участие в которой оплачивается кругленькой суммой! Не грусти, Лекс, получишь все сполна! Впрочем, надо бы спрыснуть наш джентльменский договор. Может, посетим ресторацию? Тут, на берегу озера, есть недурная.
Рунич с трудом отвертелся от настойчивых приглашений бойкого Пальмина — спрыскивать ничего не хотелось, да и сидеть в ресторации с этими щенятами казалось излишним. Фамильярности ни к чему. И о чем, собственно, они стали бы говорить за бокалом игристого? Он уже утомился этим странным длинным несуразным днем и его громкогласными обитателями, так настойчиво вторгшимися в его жизнь, и хотел как можно скорее оказаться в тиши своей библиотеки. Отдохнуть. Думать о будущем сценарии пока боялся. Если ничего не выйдет, так, верно, не выйдет уже никогда. Шанс будет упущен.
Впрочем, вздор! Чего он боится? Чего разнюнился? Выйдет — не выйдет… Кто знает, что, как и когда проснется в нем после многолетней мучительной спячки?
Нет, он не будет ставить судьбе условий. Правильнее всего — отнестись к киношной истории с иронией, обратить работу в шутку, пересмеять самого себя.
Домой он вернулся на таксомоторе в ровном настроении и, посмеиваясь, приготовил к завтрашнему утру стопку чистой бумаги и новенькую самописку.
Глава четвертаяБуря в пустыне
Автоколонна шла по раскаленной пустыне — пять машин, в последней из которых, шестиместном «Бьюике», ехали Лозинский и оператор Андрей Гесс. Кроме них и шофера, в машине никого не было: кинокамера и железные коробки с пленкой занимали слишком много места.
С места ночевки выехали затемно и уже несколько часов обливались потом под злым палящим солнцем. Воды было вдоволь — запаслись по-хозяйски, с избытком, но… Но Лекс Лозинский давно понял, что расчеты его на необременительную прогулку с пикником не оправдались. Месяц поджариваться на этой адской сковородке. Спать на земле. Жрать сухие галеты. Если удавалось завернуть по дороге в какой-нибудь чахлый кишлак, то — вот счастье! — обливались, как ненормальные, холодной водой из колодца или арыка, с жадностью поедали огромные куски жареной жирной баранины, от которой по ночам к горлу подкатывала тошнота и крутило живот.
Бежать было некуда. Да Лекс и не собирался — слишком щедрое вознаграждение посулил князь Канишев за этот крестный путь. Кроме того, путешествие оказалось пусть маловыносимым, однако неопасным. Разве что долбанет солнцем по темечку. А пробковые шлемы на что?
Лекс был трусоват. Опасности были ему ни к чему. Он и так удивлялся, что ввязался в эту авантюру. Авантюр в жизни Лекса до сей поры было раз-два и обчелся. Гимназистом старших классов целовался с соседской барышней ночью на кладбище. Потом очень гордился собой. На спор спрыгнул со стены полуразрушенной крепости на городском валу. Повредил ногу и зарекся совершать глупости.
Сын провинциального хирурга, всю жизнь проработавшего в госпитале, после окончания гимназии Лекс уехал в губернский город и поступил в медицинскую академию. Отучившись с год, вдруг обнаружил, что человеческое тело придется изучать не только по анатомическим атласам, и на первом же занятии в анатомичке с позором упал в обморок. Больше в академии его не видели.
Лекс двинулся в Москву, где проживал без малого пять лет, подвизаясь на киносъемочных площадках сначала осветителем, потом ассистентом режиссера, а с недавних пор и режиссером. На его счету было две комические, одна мелодрама и одна историческая. Не бог весть что, учитывая, что снимать звезд Лексу не давали — перебивался начинающими актерами.
История с сюрреалистической драмой, придуманной Пальминым, казалось Лексу, выведет его на широкую дорогу настоящего искусства, вскормленного настоящими деньгами. Слава и деньги — суть одно, справедливо полагал Лекс. А добившись славы, он покажет, на что способен сам.
Пока же приходилось зарабатывать каторжным трудом. Следы узорчатых шин на песке, солнечные зайчики отражаются в металлических деталях авто, блестящие капоты с разноцветными флажками — все это дивно, но устал он, однако, как собака. Грязный, пыльный, злой. Руки и ноги налиты свинцовой усталостью.
Внезапно хлынул проливной дождь, и выжженный песок мгновенно, как это бывает только в пустыне, превратился в трясину.
Машины забуксовали.
Шедший впереди «Форд» остановился. Оттуда выскочил человек, замахал платком. Знак: всем стоять.
Из машин вылезли люди, сбежались к «Форду». Принялись подкладывать под колеса доски, толкать. Шофер давил на газ. Матерился. Из-под колес летели комья грязи.
Лозинский с Гессом тоже вылезли из машины, потащили наружу тяжелую камеру. Приказ князя был: снимать все, что будет происходить в пути, особенно происшествия.
Камера не хотела стоять на размокшем песке. Заваливалась набок.
Лозинский с трудом выровнял ее, уцепился за треногу.
Гесс начал крутить ручку.
С оператором — считал Лозинский — ему и повезло, и нет. Этой весной Гесс снимал грандиозную эпопею «Защита Зимнего», о которой кричат все газеты и толкуют на всех углах. Говорят, они с режиссером Сергеем Эйсбаром чуть не погибли, когда лезли на шпиль Адмиралтейства, и что съемки поражают размахом и изобретательностью. Ну-с, осенью будет премьера, посмотрим.