Единственное, что могло по-настоящему увлечь Амели — это тесто. Она могла часами умирать от духоты в жаркой кухне у самой печи ради румяного пирога или маленьких пузатых заварных пирожных. То и дело чуть-чуть отодвигать заслонку и наблюдать в пышущую щель, как тесто поднимается и румянится в красных отсветах тлеющих углей. Печево не «доживало» и до вечера — редко не удавалось: лишь отец был недоволен — слишком затратно. Ел и бранился. Говорил, что больше ни лура на баловство не даст. Хоть и получалось лучше, чем у многих. И матушка признавала. Амели даже просила отца попробовать печь на продажу, но он решительно запретил: не к лицу дворянам заниматься торговлей, как бы тяжело не было. Тем более, выполнять работу обслуги. Кухарки! Ну-ну… дворянство лишь на бумажке, зато условности — во всей красе. Ну ладно… Амели всегда нравилось думать, что она не простолюдинка, в то время как Эн — всего лишь дочь галантерейщика. Приятное, но бесполезное превосходство. Теперь не светила ни ваарская ваниль, ни габардский мускат. Месячное довольство тоже не светило.
— И что теперь будет? — Эн нервно теребила пальцы. — Выпорет?
Амели сосредоточенно поджала губы:
— Пусть попробует. Я уже девица на выданье — пороть не пристало. Отец Олаф так и говорит. Разве что в чулане запрут. Пусть теперь сестры розог боятся.
— И не жалко тебе их?
Жалко, не жалко… Эн никогда не лупили — ее просто не за что. Послушная молчаливая тихоня. А если и случалось что — так Амели была виновата. Ее и секли за двоих. Отец сокрушался, что толку из дочери не выйдет, а мать и вовсе впадала в отчаяние, утверждая, что строптивая дочь — расплата за грехи.
Амели пожала плечами:
— Отец считает, что это необходимая воспитательная мера. Знаешь, что он как-то сказал?
— Что?
— Что когда у меня появится муж, он тоже будет иметь право поколачивать меня, если я в чем-то провинилась. Все намекает на мой характер. Называет несносной. Якобы это пользительно и богоугодно. И отец Олаф, знай, поддакивает! Ну-ну… Когда-то в детстве я подсмотрела, как матушка отцу в кухне медным черпаком аккурат по голове заехала. Они тогда о чем-то сильно ругались. Видно, тоже весьма пользительно было.
Эн серьезно покачала головой:
— Нельзя так. В тебе совсем почтения нет. Он твой отец. Он мужчина. Благодетель. Тут только виниться и терпеть.
— Виниться — повинюсь, если есть за что. Но терпеть… Я вообще все в толк не возьму: с чего это вдруг решили, будто отцы и мужья всегда над нами главные?
Эн пожала плечами:
— Так уж повелось. Они умнее. Они сильнее. У них все права.
Последнее, увы, верно — ничего не поделаешь. И Конклав, и церковники — все на их стороне.
Когда неспешно вышли на Хлебную площадь, часы на башне смотрителя пробили пять. Эн попрощалась и заторопилась домой, к свадебным хлопотам. Амели еще долго расхаживала по улицам, делая вид, что куда-то спешит, потому что девице не престало слоняться одной без дела. Бродила, смотрела по сторонам. Все время чудилось, что в толпе вот-вот покажутся синие глаза. Ох, и глаза — внутри все перевернули. Даже при одной только мысли кровь расходилась, а тело наполнялось какой-то приятной ломотой. Вот бы такого мужа — задохнуться от счастья можно. Тут с одного только взгляда так полюбишь, что сердце остановится. Ведь можно помечтать? Узнать бы кто такой, где остановился. Хотя бы просто имя. У него должно быть прекрасное звучное имя, которое перекатывается на языке, как леденец. И хранить, как детский секрет. Девчонкой Амели часто делала секретики. Подбирала всякую ерунду, накрывала битым стеклышком и присыпала землей. Оставалось лишь протереть пальцем круглое окошечко и заглянуть.
А вдруг он женат? От этой мысли все радужные грезы померкли — грех мечтать о женатом мужчине. Но как не мечтать о таком? Никогда, никогда такого не было. Эн влюблялась чуть ли не каждый день, едва завидев смазливое лицо. Каждый день новая любовь и новые мечты. Амели лишь смеялась. А теперь сама себя не узнавала — впервые в жизни. Хотелось прыгать, смеяться, кружиться, но одновременно реветь. А он ведь даже слова не сказал. Да и, наверняка, даже не вспоминает о ней.
Глупые мысли вытеснили даже страх перед отцом. На залитой странице были все расчеты за последний месяц. Отец каждый раз что-то скрупулезно высчитывал, чтобы семья имела самое необходимое, собирал по крину, по мелкому медному луру. Подгонял так, чтобы и жене и дочерям выделить, пусть небольшую, но собственную сумму. Если и выпорет — поделом. Где заслужила — там заслужила.
Когда город стали накрывать теплые синие сумерки, оставаться на улице было попросту не безопасно. Добропорядочные горожане спешили разойтись по домам и закрыть ставни, оставляя Шалон бродягам из Веселого квартала. Тени удлинялись и чернели настолько быстро, что когда Амели добралась до Седьмой площади, над головой раскинулся усыпанный звездами синий полог ночи. Она помедлила у двери: лишь бы оказалось не заперто. Тогда, может, удастся проскочить в комнату незамеченной и соврать, что вернулась значительно раньше.
Амели толкнула тяжелую окованную дверь, та бесшумно поддалась на хорошо смазанных петлях, и проскользнула в прихожую. На крючке висел тусклый запаленный фонарь — увы, ее ждали. Но надежда проскочить незамеченной все еще оставалась. Амели заглянула в коридор, ведущий в кухню — темно, даже кухарка не скребется со своими котлами. Она подобрала суконную юбку, аккуратно ступая по предательской деревянной лестнице — та скрипела от самого легкого касания. Поднялась на второй этаж и замерла — в гостиной ярко горели свечи. Отец никогда не позволяет жечь свечи так расточительно. Что ж… здесь не проскочить. Попадет за все: и за расходную книгу, и за позднее возвращение, и еще за какие попутные грешки.
Амели вздохнула, собираясь с духом: за свои поступки надо отвечать. Она шагнула в гостиную и виновато опустила голову. Мать с отцом сидели рядом на обтянутой истертым гобеленом кушетке. Прямые, с бледными вытянутыми лицами. Все это было ненормально — они всегда демонстративно рассаживались по разным углам: мать неизменно считала, что отец ее не ценит, а отец исправно повторял, что мать его изводит. Идеальные семейные отношения. Теперь они будто перестали быть сами собой. Может, кто-то умер? Не приведи Создатель…
Амели опустила голову, не решаясь говорить первой, посмотрела в угол у камина. Отвела взгляд и тут же вновь вскинула голову: в кресле, под портретом деда Гаспара в тяжелой золоченой раме, сидел тот самый безобразный горбун. Пламя свечей плясало бликами на его длинном, как у цапли, увесистом носу. Амели попятилась, но взяла себя в руки: здесь и отец, и матушка — худого не будет.
Горбун разглядывал ее с явным удовольствием. Подался вперед, улыбнулся, отчего лицо перекосило в уродливую маску, будто исполосованную черной тушью:
— А вот и наша девица.
Глава 3
Амели вновь посмотрела на родителей — те по-прежнему сидели недвижимо, с вытянутыми лицами. Хотелось кинуться, взять матушку за руку, но это казалось неуместным. Что происходит?
Горбун посмотрел на отца:
— Ну, что же вы, господин Брикар, осчастливьте вашу драгоценную дочь.
Голос вполне соответствовал уродливый внешности. Низкий, сиплый, будто горбун хватил в жару ледяной воды и простыл. Этот голос вгонял в онемение, скреб по ребрам, как наждак по камню. Вжих-вжих.
Амели похолодела, видя, сколько муки отражается в глазах отца. Открыто посмотрела на горбуна, стараясь не показывать страх:
— Что здесь происходит? Что вам здесь нужно?
Горбун повел блеклыми кустистыми бровями:
— Какая невоспитанная девица. М… Господин Брикар, что же это происходит? Ваша невоспитанная дочь позволяет себе заговаривать первой в присутствии старших. Может, она еще имеет привычку перечить вам? Разве позволительно такое девице?
Вжих-вжих, вжих-вжих. С таким звуком камнетес шлифовал белый камень, когда возводили ограду у собора святого Пикары. Тогда вся улица с утра до ночи звучала этим ширканьем, словно повсюду мыши скреблись.
Отец, наконец, шевельнулся, опустил голову:
— Дочь моя, мое решение может показаться тебе неожиданным. Но я все обдумал. Досточтимый хозяин господина Гасту пожелал видеть тебя в своем замке. Это большая честь для нас.
— Колдун?
Амели не сдержалась, но взгляд отца просто умолял замолчать.
Это не может быть правдой. Если все это из-за испорченной расходной книги… да разве мыслимо такое?
— Отец, да, я виновата. Я заходила в ваш кабинет и испортила расходную книгу. Я не стану отпираться. Виновата — отвечу. Я все перепишу. Но зачем мне куда-то идти?
Отец поднял голову:
— Книга тут не причем. Пропади она пропадом, эта книга.
Казалось, живые эмоции отца бессильно бьются под непроницаемой броней, надежно запертые, заключенные, как преступники, в каменный мешок тюрьмы.
— Тогда почему вы гоните меня?
Отец молчал. Горбун сверлил его маленькими черными глазками, похожими на двух тараканов, перевел взгляд на Амели:
— Придется мне объяснять. Милая девица, мой досточтимый хозяин оказал вам неслыханную милость. А я и так отсиживаю здесь зад уже несколько часов. А это чревато. Досточтимый хозяин будет недоволен, — теперь звучало назидательно и гнусаво.
Хотелось взять что-то тяжелое, кочергу, огреть урода по голове, чтобы замолчал. Но Амели лишь спросила:
— Зачем мне идти туда?
Горбун выдохнул со скучающим видом:
— Досточтимый хозяин вам сам все разъяснит.
Амели перевела взгляд на отца — тот лишь обреченно кивал. Она порывисто шагнула вперед:
— Да, неужто, вы меня вот так отпустите? Куда? Зачем? С ним?
Отец не знал, куда себя деть:
— Прости, моя девочка. Но сейчас так нужно. Ты должна пойти.
Горбун нетерпеливо поднялся, выпрямился, насколько мог. В кресле он не выглядел таким уродливым, таким скрюченным, как морской конек. Сальные желтенькие волосы, длинные непропорциональные руки с огромными ладонями, будто принадлежащими другому человеку. И этот птичий нос… Настолько несуразный, что вызывал скорее усмешку, чем страх.