Дивизионный комиссар полностью ввел меня в курс дела. Он уже хорошо изучил обстановку в полосе дивизии и рассказал о том, что случилось 26 августа у хуторов Бахмуткин и Рубашкин.
Два полка дивизии — 610-й и 619-й — перешли в наступление, сбили оборону противника и успешно преследовали его 10–12 километров. Стояла немилосердная жара. Разгоряченные стычкой, бойцы, ворвавшись в хутора, решили чуть передохнуть, укрыться в тени, утолить жажду... Увидев их, из подвалов и уцелевших домов стали выходить местные жители. Общая радость и успех наступления на какое-то мгновение притупили бдительность. Люди смеялись, обнимали друг друга, им было хорошо в ту минуту, а о следующей просто забыли...
Солдат, командир взвода или роты знают свою ближайшую задачу. В данном случае они ее выполнили, захватив хутора. Вот тут-то и надо было вмешаться командованию дивизии, поставить следующую задачу, помочь в расстановке и движении войск. Командир дивизии обязан был видеть ход сражения. Для этого его наблюдательный пункт всегда переносится вслед за атакующими частями. Но этого не было в тот раз... НП командира дивизии и командиров полков отстали, сами же командиры не видели и не слышали того, что делалось на передовой.
А в это время на маленьком плацдарме была радость победы и освобождения, была та самая минута, когда [8] солдаты непростительно потеряли бдительность и не заняли оборону за хуторами.
Через три часа противник перестроился, подвел резервы и ударил по частям, находившимся в хуторах. Огневой налет оказался настолько неожиданным, что полки дрогнули, не сумели ни закрепиться, ни принять боевые порядки. В разрывах мин и снарядов, под жестоким пулеметным огнем гибли те, кто находился в только что освобожденных хуторах...
— Учтите, полковник, — говорил дивизионный комиссар Желтов, — и солдаты и командиры подавлены происшедшим. А потому главное сейчас — работа с людьми...
Проводив дивизионного комиссара, я вызвал к себе начальника штаба дивизии подполковника Антона Теофиловича Сивицкого.
В землянку вошел среднего роста, плотный, но подвижный человек. Приложив руку к козырьку фуражки, представился.
— Мы с вами встречались...
— В Ростове, в феврале сорок второго, — продолжил он начатую мной фразу. — Там у вас и у меня была пересадка, оба ехали в Армавир, в штаб Северо-Кавказского военного округа, за назначениями... Я — сюда, в 203-ю, а вы — на формирование 197-й...
Антон Теофилович тоже окончил еще до войны Академию имени Фрунзе. Службу же на фронте начал в оперативном отделе штаба 56-й армии.
Через несколько минут Сивицкий принес и положил передо мной отпечатанную на машинке бумагу:
— Прошу подписать первый приказ, товарищ комдив, — сказал он, чуть растягивая слова. Это был приказ о моем вступлении в должность, датированный 31 августа 1942 года.
Начальник штаба доложил, что дивизия держит оборону на двенадцатикилометровом участке фронта. В тяжелых боях сильно потрепаны наши 610-й и 619-й полки. 610-й, командиром которого только что назначен подполковник Клементий Михайлович Коржуев, насчитывает менее трети личного состава, девять ручных и пять станковых пулеметов. В 619-м потери меньше, но и в его составе лишь два неполных батальона стрелков и только половина противотанковых ружей и 82-миллиметровых минометов. [9]
— И последнее, — продолжил свой доклад подполковник Сивицкий. — В наше подчинение передан из 197-й дивизии 592-й полк. Два его батальона держат оборону на правом фланге.
— Какова ситуация в данный момент?
— В течение истекших суток противник не проявлял активности перед фронтом дивизии. Однако самолеты бомбили и обстреливали наши боевые порядки. Досталось и соседям... Сегодня днем к переднему краю приближались небольшие группы немецкой пехоты. Был слышен шум танков. Не исключена возможность наступления в ближайшие часы. Командиры полков предупреждены.
Мне показалось, что начальник штаба чего-то не договорил, и я вопросительно посмотрел на него.
— И вот еще что, Гавриил Станиславович, — услышал я, — многие наши бойцы во время атаки гитлеровцев 26 августа побросали саперные лопаты. Поэтому сейчас смогли отрыть только неглубокие ячейки для стрельбы лежа...
Вместе с Сивицким мы обошли командный пункт. Здесь, как и положено, находились пять отделений (оперативное, разведывательное, связи, строевое, тыла), а также штаб командующего артиллерией дивизии и охрана.
Работники штаба произвели на меня хорошее впечатление.
Место для командного пункта в смысле безопасности было выбрано удачно: на скате глубокого узкого оврага. Но удобства для работы отсутствовали. Примитивные блиндажи были сделаны только для командира и комиссара дивизии, для начальника штаба и для работников первого отделения. Все остальные ютились в нишах, выдолбленных в склонах оврага.
Самое же главное неудобство состояло в том, что командный пункт был удален от переднего края на 10–12 километров, а это вдвое превышало уставную норму... Кроме того, отсутствовали наблюдательный и запасной командный пункты командира дивизии на случай переноса руководства боем. Поэтому мы с начальником штаба прежде всего выбрали места для пунктов управления и тут же решили, как надо их оборудовать.
Комиссара дивизии полкового комиссара Хаскеля Менделевича Карельштейна я увидел только вечером, когда он возвратился из 592-го полка. Он с удовлетворением [10] констатировал, что части приводят себя в порядок и настроение у людей улучшается. Однако в ротах и батальонах чувствуется недостаток боевых командиров и политработников.
— Народ у нас вообще-то крепкий, — уверенно сказал Карелыптейн. — В предыдущих боях многие проявили мужество, я бы даже сказал, героизм. Уничтожено немало фашистских захватчиков, взяты большие трофеи. Лучшие воины уже награждены, но предстоит оформить еще десятки наградных листов...
— Это надо сделать немедленно... А что вы можете сказать о работе тыла? — без обиняков спросил я.
Карельштейн ответил не сразу:
— Участок сложный, и претензии имеются. Особенно к работникам продовольственного отделения. Горячую пищу дают два раза в сутки. Но в наиболее опасные места ее порою не подносят. Кстати, пища однообразная, часто невкусная... Зато с боепитанием все благополучно. Боеприпасами полки обеспечивались, как правило, без перебоев.
— А соответствуют ли своему назначению командиры частей, работники штаба и тыла дивизии?
— Безусловно. За исключением немногих... Политработники в основном дело знают отлично.
Я с удовольствием разглядывал комиссара. С первой встречи мне понравился даже его облик: высок, собран, подтянут, хотя на лице печать усталости. Поинтересовался его самочувствием.
Карельштейн открыто посмотрел мне в глаза и ответил, чеканя каждое слово:
— Чувствую себя полностью работоспособным...
Я не случайно задал этот вопрос комиссару.
В самое напряженное время войны, 28 июля 1942 года, народный комиссар обороны издал приказ № 227. В нем было сформулировано требование к войскам: «Ни шагу назад!» В приказе говорилось о необходимости защищать каждую пядь советской земли, намечались меры по укреплению боевого духа и дисциплины. Поэтому я сказал Карельштейну:
— Рад слышать, что вы полностью работоспособны. Возвращайтесь в полки, пусть бойцы всегда видят вас рядом... [11]
Карельштейн тут же отправился на передовую.
Я остался один. На столе горела лампа, бросавшая неяркий свет на карту боевых действий. В полумраке, царившем в блиндаже, быстро прошло нервное напряжение наполненного событиями дня. А события произошли весьма существенные. В полдень я еще командовал тыловыми курсами, а к вечеру стал командиром дивизии, причем в трудный момент. Неудачное наступление очень сказалось на моральном состоянии воинов двух полков. Изучив карту, разобравшись в штабных документах, я понял, что оборона в частях построена неудовлетворительно: нет глубоких окопов, нет хорошей системы огня, противотанковые орудия стоят далеко от переднего края. На двенадцатикилометровом участке фронта, на местности, проходимой для танков, обороняются всего три батальона, причем на наиболее опасном направлении находится ослабленный батальон 610-го стрелкового полка... Сильно тревожило и то, что разрыв с соседом слева составлял почти два километра...
Активность вражеской авиации и замеченный наблюдателями подход к переднему краю групп немецкой пехоты свидетельствовали о том, что готовится наступление. Было понятно также, что захват советскими войсками большого плацдарма на фланге крупной фашистской группировки, рвущейся к Сталинграду, обязательно заставит неприятеля стянуть силы, чтобы любой ценой отбросить за Дон прежде всего нашу 203-ю дивизию, которая не только основательно пострадала в прошлых боях, но и плохо закрепилась после них.
Обнадеживало, правда, то, что соседи справа и слева (197-я и 14-я гвардейская стрелковые дивизии) были вполне устойчивы. К тому же были целы и занимали глубокую оборону артиллерийский полк и орудия отдельного противотанкового дивизиона, хотя значительная часть артиллерии находилась далеко от передовой и не могла помочь в случае атаки немецких танков на передний край.
Взвесив все эти обстоятельства, я пришел к выводу, что в результате наступления противника пехота переднего края, не имеющая глубоких окопов, хорошей системы огня и должной помощи артиллерии, снова попадет в трудное положение. А потому необходимо принять на этот случай срочные меры. [12]
Пока я выслушивал доклады и анализировал обстановку, стало светать. Мне так и не пришлось вздремнуть в ту ночь.
* * *
...Над Доном затеплился рассвет. Низко поплыли клочья тумана, дышалось легко и свободно. Наступало тихое, прекрасное утро.
Так как НП не был оборудован заранее, мы с командующим артиллерией дивизии Георгием Тимофеевичем Захаровым вместе с оперативной группой решили временно обосноваться в воронках от снарядов и в естественных складках склона высоты. Обзор тоже был не идеальным, но выбирать другое место было уже поздно.