В полумраке тикали дедушкины часы, точные, успокаивающие, символ постоянства. Насколько Деций знал, ни он сам, ни другие члены семьи их здесь не вешали. Очередное свидетельство доброты Ангелов, которым вскоре предстоит родиться в этом пространстве со множеством форм, искривленном финальным алгоритмом в конденсирующийся, умирающий космос — большее сокровище, нежели драгоценная жемчужина — в котором космологическая константа лямбда станет равна нулю, и местная закрытая вселенная получит великий шанс, какого не выпадает почти никому — шанс коллапсировать и тем самым, в момент мучительной, пламенной смерти, достичь Т-бесконечности.
Он обнаружил, что его стол по-прежнему завален различными бумагами, и со вздохом уселся на большой оранжевый эргономичный пластиковый шар, купленный в Сиэттле. Застегнул широкие манжеты и принялся за работу, черкая ручкой направо и налево, выискивая в ворохе привычной информационной физики и онтологической механики толкование предсказания. В прошлом, случалось, его ручка неожиданно пузырилась и текла, словно внезапно падало давление воздуха на станции. Это приводило его в ярость: так он испортил свой лучший шелковый chi-fu. Увы, вычислительные устройства здесь просто не работали — слишком близко к финальной компрессии Точки Омеги. Их алгоритмы обращались в пыль. То же самое происходило и с кремниевыми и искусственными квантовыми штуковинами. Удивительно, что работали мозги; по-видимому, их спасали особенности белковых сетей, и нарушалась только функция сна. Он слегка пожал плечами. Да, здесь не место для беспечных сновидений.
Тяжелая дверь с шипением открылась. В кабинет вошел его взъерошенный адъютант, полуголый, почесывающий голову с рассеянной улыбкой. Гай остановился возле стола и, дыша слегка кислыми парами, дружески чмокнул Деция в щеку.
— Доброе утро, Дес.
Деций обернулся и крепко поцеловал его в губы:
— Кофе, Гай.
— Конечно, — адъютант побрел в кладовую, включил кофеварку, смолол две пригоршни первосортных эфиопских зерен, высыпал их на фильтр, затем извлек заменитель сахара и сливки. Гай с Децием были старыми друзьями и обходились без фанфар. — Не спал всю ночь?
— Вообще-то, я несколько месяцев провел в ортогональном соседе. Как продвигается обратный отсчет?
— Я бы и правда мог воспользоваться какой-нибудь откалиброванной электроникой, — Гай подавил зевок. — Знаю, знаю. Что ж, насколько я понимаю их сообщения, судя по всему, мы войдем в сингулярность омеги в течение нескольких часов. О скорости нашего продвижения не хочется даже думать. — И правда.
Кофеварка хлопнула и забулькала, источая теплый аромат. Казалось совершенно абсурдным планировать утреннее кофепитие, когда местный космос вот-вот коллапсирует в окончательную беззаконность и вакуум вселенской черной дыры. Снаружи гравитационные пульсации бешеными осцилляциями сотрясали сжимающееся пространство. Галактики сотен миллиардов звезд — точнее, то, что от них осталось — полыхали огнем с эквивалентной их количеству температурой, сморщивались в сталкивающиеся друг с другом сферы из чистого света, по размеру вряд ли превышающие Солнце или одну из звезд Мозга Матрешки Джулса. А схлопывание все продолжалось, в то время как кофеварка внутри домашнего, экспоненциально стабилизированного панциря благоухала ароматным паром. Снаружи (что бы это ни значило, точнее, что бы это ни могло значить) сжатые измерения начинали вскрываться и разворачиваться, и бурлящее, вибрирующее пространство все быстрее, все яростней проваливалось внутрь самого себя.
Необъятные сознания сформировались, распространились и сосуществовали, не конфликтуя друг, с другом, в этом космосе на протяжении миллиардов лет, плетя свою сеть из звездных конструктов и турбулентного расширения дисковой среды обитания. Долгие эры они трудились, готовя сей бесконечно растянутый миг кульминации. Они царили повсюду за пределами жизнеобеспечивающей сферы, предохраняли ее от воспламенения, благодаря своей ужасающей силе и щедрости. Они еще не были богами; в некотором смысле, они никогда ими и не станут, только не теми, кого придумали онтологические мифологии их древних предков. Они даже не пребывали вне пространства и времени, за уровнем Тегмарка — они были имманентны, и их трансцендентность — их выход за пределы — являлись не более (не более! сознание мутится от одной мысли!) чем окончательным триумфом осознанной воли над бездумной энтропией. (Деций и его команда это вполне понимали.) Когда работа закончится, когда погаснет пламя под космическим перегонным кубом, когда начнется их блистательное рождение в вечности — они станут Ангелами.
Деций вздохнул и почесался. Это место вызывало у него психосоматический тепловой зуд. Он выудил чистый лист бумаги, снова взял ручку, приготовился писать. Намеренно замедлил дыхание, квантовый хаос его центральной нервной системы вошел в резонанс с изгибающимся информационным субстратом коллапсирующего местного космоса. Везикулы с нейротрансмиттером раскрылись, излив свое содержимое, словно горячее вино, на синапсы миллиардов нервных клеток в мозгу. Ионы вспыхнули и стремительно побежали, будто гонимые яростным ветром искры. Мускулы издали собственный аккорд, водя стиснутые пальцы вверх-вниз по странице. Он не знал, что пишет. Голоса из-за стен защитной капсулы захлестывали его приливными волнами. Он перестал негодовать по поводу отсутствия электронного оснащения. Кому нужны грубые инструменты, когда слышишь речи самих боготварей, пророческие и всепроникающие?
— Эй, — позвал Гай, — твой кофе готов. Принести тебе?
Гипнотически синхронизированный с силами извне, сгорбленный, восседающий на своем оранжевом шаре — высокомерные черты лица расслаблены — Деций ничего не ответил. Его рука дергалась и царапала, заполняя страницу за страницей куриными следами символов.
В своей туманной трансфигурации он понимал, что здесь кроются тайны, которые никогда нельзя будет поведать. Скоро родятся Ангелы. Этого достаточно. Ручка в правой руке двигалась, выплескивая чернила на бумагу, поднималась, тряслась в старческом треморе, в то время как левая рука искала новый лист, вытаскивала, клала на стол.
Кофе остыл, черная гладь затянулась молочной пенкой.
Четыре
Обыденность моей собственной реакции на следующее утро глубоко меня озадачила. Естественно, я проснулся почти на рассвете, потому что за последние два месяца привык вставать ни свет ни заря. Естественно, я остался нежиться под одеялом, позволив себе балансировать на краю сновидения, потому что с глубоким удовлетворением осознавал, что сегодня не должен выпрыгивать из постели и, даже не приняв душ, разводить костер для завтрака. Естественно, мысль о душе вернула меня прямо к… к тому, что я без малейшего колебания счел отвратительным сном, не лишенным, однако, некоторых соблазнительных элементов. Я потянулся и, по-прежнему не открывая глаз, потерся пальцами правой ноги о скользкую металлическую гравировку на подошве левой. У милой девочки из моего сна была такая же отметина, «метка зверя», как она выразилась, перед тем как выбросить покойника через зеркало, вылезти в окно и…
Зарычав, я резко сел на кровати.
Не сон. Слишком связный. Никакой не сон, Август, обычная абсурдная реальность.
Я снова застонал, зажмурился и уткнулся лицом в ладони. Стояло теплое летнее утро, конец января в Мельбурне, денек обещал выдаться не из прохладных, но меня внезапно бросило в дрожь, я ощутил себя слабым и больным. Словно в моем теле трепетали все мышцы.
Тряслись и судорожно подергивались. Я будто превратился в ребенка после гриппа.
— Соберись! — громко приказал я. Заставил себя выбраться из постели. Открыл жалюзи и, моргая, посмотрел на утреннюю голубизну неба. Ни облачка. Зеленая лужайка под окнами явно нуждается в стрижке. Внучатая тетушка Тэнзи, должно быть, действительно испытала сильное потрясение, раз допустила такое безобразие. Пока я натягивал чистое белье, футболку и старые джинсы, дрожь в руках поутихла. Неудивительно, что бедная старушка тряслась. Удивительно, как она вообще не скончалась от страха.
Я надел ботинки и галопом спустился вниз, не заботясь о производимом мной грохоте. Наверняка Тэнзи уже встала, а если нет, то сейчас встанет для серьезного разговора. Я настойчиво постучал в дверь ее спальни:
— Тэнзи, ты уже встала? Пора завтракать!
Затем вломился в кухню, по-прежнему хранившую слабый аромат остывающих булочек. Здесь ничего не изменилось. Я взял банку с кофейными зернами, высыпал их в кофемолку, чьи металлические лопасти завизжали, наполнил кофеварку водой из-под крана (вода в Мельбурне по-прежнему превосходная), засыпал туда насыщенно-коричневый порошок с насыщенно-коричневым ароматом, включил. Отрезал два толстых куска испеченного Тэнзи деревенского хлеба и засунул их в тостер. С лязгом водрузил на огонь тяжелую стальную сковородку, бросил на нее кусок масла, а также найденные на двери холодильника бекон и четыре яйца, снова выглянул в коридор и крикнул:
— Чай почти готов, тетушка, а яйца подоспеют через минуту, так что пошевеливайся!
Не буду об этом думать, сказал я себе. Ничего не произошло, потому что не могло произойти. Моя мать показала мне иероглифы на собственной ступне, когда я был настолько мал, что даже не удивился, решив, наверное, что у всех есть такие. «Это знак семьи», — объяснила мама несколько лет спустя, когда я подрос и заметил, что у других детей иероглифов нет. Когда мне исполнилось десять, я стал отчаянно стесняться, пытался вырвать их из собственной плоти, сначала ногтями, потом отверткой. Боль и кровотечение были, однако, как ни странно, никакой инфекции я не подцепил. В детстве я, кажется, ни разу не болел, как и мои родители. Без сомнения, правильный образ жизни плюс хорошая наследственность.
Бекон шипел. В доме царила тишина. Я сверился сначала с настенными часами, затем с цифровым дисплеем на печи. Оба сообщили, что через полчаса объявится миссис Эбботт, дабы исполнить свои воскресные обязанности. Я очень осторожно, чтобы не повредить желток, перевернул яйца, выложил ароматный бекон на