В тот вечер Иппэй и Кодзи выпивали у стойки. Мимо них, как тень, прошла девушка, Иппэй не обратил на нее никакого внимания, и она удалилась. Бармен попробовал было завязать с ним дружеский разговор, но Иппэй не ответил и отошел поболтать с другим посетителем. Вдоль стенки бара выстроилось в ряд множество бутылок со спиртным; клубы сигаретного дыма висели под прокоптившимся потолком, в тесном помещении витал аромат женских духов.
Подошла, пошатываясь, какая-то девушка, ухватилась руками за край барной стойки, чтобы удержать равновесие, и небрежным тоном заказала новую порцию виски с содовой для своего клиента. Она коснулась запястья Кодзи, и его удивило, какая горячая у нее рука. Девушка прижалась щекой к своему обнаженному предплечью и посмотрела на него пьяными глазами.
– Гимнастикой занимаешься? – спросил Кодзи.
– Ха! Ритмической.
Она изо всех сил цеплялась за стойку; ногти, покрытые серебряным лаком, впились в толстую декоративную панель. Несколько раз девушка пышными, белыми, крахмального цвета грудями ударилась о край стойки и пробормотала:
– Мне так хорошо.
Она мелко дрожала; в ней явно читалось саморазрушение, которому она предавалась уже давно, и злоупотребление алкоголем… Это ужасало. Она рассмеялась, глядя на Кодзи большими бессмысленными глазами. Потом вдруг выпрямилась и, словно преобразившись, уверенно пошла прочь, по пути задев его плечом. Там, где она только что стояла, у черной декоративной панели, возник вакуум, который до того занимало ее теплое, расслабленное тело. Этот вакуум вызывал у Кодзи ассоциацию с дорожной колеей, проложенной без малейшего изгиба и оставшейся навечно.
– Возьмем мою жену, – говорил Иппэй, медленно водя пальцем по узору на стакане с коктейлем. – Вот уж кто оригинал. В жизни не встречал более странной женщины.
– В магазине все говорят, что ваша жена очень красивая. Хотя я ни разу ее там не видел.
На этот комплимент Иппэй одарил юношу высокомерным и презрительным взглядом:
– В твоем возрасте лесть ни к чему тебя не приведет. Я же говорю, она странная. Она до такой степени терпима, великодушна и спокойна, что это пугает. Ни разу меня не приревновала. До сих пор. Заведешь себе жену – поймешь, о чем я. Жена, если она нормальная женщина, ревнует мужа при каждом его вздохе. Но моя не такая. Сколько раз я пробовал ее напугать, как-то вывести из себя. Бесполезно, так и не получилось. Можно выстрелить из пистолета прямо у нее перед носом, и она, скорей всего, просто деликатно отвернется. Тебе, наверное, уже рассказывали, что я пытался заставить ее ревновать, все перепробовал – правда, все.
– Может, ваша жена хорошо умеет скрывать эмоции. Может, у нее сильно чувство собственного достоинства и…
– Какая проницательность! Замечательный анализ! – сказал Иппэй и вытянул указательный палец, почти коснувшись им переносицы Кодзи. – Наверняка так оно и есть. Но она очень ловко это скрывает, просто идеально. Если думаешь, что она меня не любит, то ошибаешься. Она очень меня любит. Жены так не любят. Мрачная и механическая, убийственно серьезная, упрямая лобовая атака – всегда неизменно в таком порядке. Ее любовь можно сравнить с торжественно марширующей армией. И она постоянно следит, вижу ли я, как она марширует мимо. А потом притворяется, будто ничего особенного не происходит. Не думай, что я ее из-за этого ненавижу. Стыдно признаться, но среди любивших меня женщин нет ни одной, которую я ненавидел бы. Жены это тоже касается. Я иногда ужасно устаю. Вот и все, что я хотел сказать.
С нарочитым спокойствием человека, открывшегося персонажу, чьи достоинства он оценил весьма невысоко, Иппэй чиркнул спичкой и закурил английскую сигарету. Кодзи готов был возненавидеть его за снисходительный вид, с каким он это проделал.
Правда такова, что Кодзи влюбился в Юко тем самым вечером, еще прежде, чем увидел ее в первый раз. По всей вероятности, это тоже было частью плана Иппэя.
Кодзи завидовал Иппэю, развращенности его души. Хотя первое впечатление об этом человеке, с которым он провел вечер за неторопливой беседой, можно назвать словом «легковесный». Иппэй был всего лишь никчемным, занудным, богатеньким плейбоем средних лет, каких полно в больших городах, и просто использовал их разговор как не слишком удачное оправдание своего распутства.
Но однажды, незадолго до Рождества, Кодзи с удивлением обнаружил, что впечатление, сложившееся у него об Иппэе во время той исповеди в баре, не совпадает с тем, чему он стал свидетелем сейчас. Иппэй, одетый в первоклассный костюм, легко сновал между конторой и торговым залом, принимал важных клиентов, угощал их кофе и развлекал разговорами. «Если вы хотите подарить что-то более существенное, могу предложить вам мейсенскую тарелку или севрскую вазу. Конечно, это дороговато, но я уверен, вам не составит труда как-нибудь вечерком воздержаться от выпивки». Или: «А-а! Вы про кофейный сервиз на шестьдесят персон в подарок на Новый год? Рекомендую нашу фирменную подарочную бумагу. В такой упаковке ваша покупка будет выглядеть как минимум втрое дороже».
Как может человек, написавший несколько книг, заставлять себя говорить такое? Иппэй умел ловко манипулировать провинциальными богатеями и, щеголяя своим менторским тоном, вынуждал их совершать покупки, которых они не планировали.
Кодзи совершенно не представлял всей сложности и запутанности обстоятельств, стоявших за порой детским, порой взрослым характером Иппэя. Здесь было и уязвленное самолюбие (хотя его манера разговаривать с покупателями не очень с ним вязалась), за которое он мрачно цеплялся, и, по укоренившемуся в нем странному представлению, излечить его могла только ревность жены; и ее отказ с ним в этом сотрудничать; и его многочисленные, истерические любовные связи… Не понимал Кодзи и непостижимой страсти, с которой Иппэй разрывался между угодливостью торговца и превосходством интеллектуала, того пыла, что еще больше углублял неисправимые трещины во всех сферах его жизни и душевного состояния.
Кодзи думал только о Юко. Насколько безнадежна его любовь, он понял много позже, а пока, погрузившись в фантазии, выстроил в голове очень простую схему. Прежде всего, есть несчастная, отчаявшаяся женщина. Затем – самовлюбленный, бессердечный муж. И наконец – страстный, решительный и сочувствующий молодой человек. Все, сценарий готов.
Тот летний день, начавшийся со встречи в больнице – Юко пришла туда со своим небесно-голубым зонтиком – и завершившийся в девять вечера тем самым инцидентом, случился спустя полгода после того, как Кодзи увидел ее впервые. Это произошло, когда он привез что-то из магазина Иппэю домой, в Сибасироганэ. Там они с Юко и познакомились.
Каждый раз, когда должна была состояться их очередная встреча, Кодзи с самого утра охватывало отчаяние. И чем чаще они встречались, тем сильнее становилось это чувство. Словно где-то в глубине души с гулом разливался холодный поток, и Кодзи начинал ненавидеть себя сильнее, чем в любое другое утро. Просьба о свидании всегда исходила от него, и всякий раз он вынужден был долго упрашивать, прежде чем она соглашалась. Юко брала его только в походы по магазинам, в кафе или ресторан, иногда в ночной клуб и в любое время могла быстро попрощаться и уйти.
Утром в день их предстоящей встречи K°дзи высунул голову из-под одеяла и посмотрел на тетради с университетскими лекциями, сложенные стопкой на столе в комнате, которую он снимал в частном пансионе. Страницы загибались под лучами утреннего летнего солнца. Глядя на тетради, Кодзи вспомнил о пачке бумаг, которую Юко после долгих колебаний показала ему во время их последней встречи. Это был заказанный ею отчет частного детектива – список женщин, с которыми встречался Иппэй. Отдельно была отмечена некая Матико и указан адрес, по которому Иппэй навещал ее по вечерам каждый вторник.
– Только не говори мужу. Ни в коем случае. Достаточно того, что мне все известно. Он не должен знать, что я его проверяла. Только ради этого я сейчас живу. Обещай, что сохранишь все в тайне. Я умру, если ты меня предашь.
Кодзи впервые видел, как Юко плачет. Слезы не лились ручьем, а медленно вытекали из уголков глаз и тут же затягивали их сверкающей тонкой пленкой. Кодзи показалось, что, если он прикоснется к этим слезам, проливаемым из чувства собственного достоинства, его палец оледенеет.
И его посетила греза. В ней Иппэй, увидев те самые бумаги, что показала Кодзи Юко, впал в дикий экстаз и, сгорая от вины, отрекся от всех других женщин и бросился к жене. Но нашел ее мертвой.
Эти драматические картины, стремительно сменяя друг друга, пронеслись в голове Кодзи за одно шумное мгновение. Это было похоже на вой сирены «скорой помощи», мчащейся по безлюдной улице поздно ночью. И Кодзи едва не приложил руку к тому, чтобы эта трагедия свершилась.
– Мне надо будет кое-кого навестить в больнице Т. В три часа, – сказала Юко и добавила, чтобы Кодзи ждал ее в сквере перед больницей в половине четвертого.
Больница Т., большое современное здание неподалеку от дома Иппэя в Сибасироганэ, находилась на южной стороне холма, в самом центре жилого района, расположенного в небольшой долине. К главному входу, петляя, вела широкая пологая дорога для автомобилей. Конструкция пятиэтажного здания, возведенного совсем недавно, – открытые опоры вместо первого этажа, стеклянные панели фасада, колонны, обложенные белой плиткой, голубая плитка вокруг окон – оставляла ощущение воздушности и легкости. В сквере на южном склоне был разбит газон, росли веерные пальмы, гималайские кедры, разнообразные кустарники, стояло несколько скамеек. Однако вся эта растительность не спасала от палящих лучей послеполуденного летнего солнца.
Кодзи не сводил взгляда с дверей больницы, а перекочевавшее на запад солнце освещало часть его лица. Свет впивался в кожу, словно красный краб, оставляя на щеке след. Три сорок пять, а Юко все еще не пришла.
Над больницей парили два воздушных змея. В больших чистых окнах горели люминесцентные лампы. Несколько окон закрыты глянцевыми жалюзи. Кое-где сверкали серебром медицинские инструменты. В одном окне на подоконнике виднелись чайник и красная пластмассовая игрушка. Кодзи ждал; воротник его пиджака промок от пота.