«Внимание! Внимание, говорит Москва!..
В течение дня наши войска вели бои с противником на всех фронтах. На Калининском и на одном из участков Юго-Западного фронта наши части отбили ряд ожесточённых атак немецко-фашистских войск. В ходе боёв противнику нанесён болъшой урон в живой силе и вооружении…»
От Советского Информбюро: вечерняя сводка от 16 ноября 1941.
г. Куйбышев, ноябрь 1941 г.
Глава первая, в которой две совершенно разные женщины излагают Птицыну свои так же совершенно разные просьбы
— Алло… алло… Андрей Игнатьевич? Куйбышев на проводе. Это Птицын говорит, здравия желаю! Уделишь минутку, дело срочное? — Птицын старался не кричать, но всё равно приходилось говорить громко. — Тут дело такое: про человечка одного разузнать хочу. — В трубке снова захрипело. Связь с Москвой обычно была неплохой, но сегодня, как назло, почему-то слова были слышны через одно. — Да-да, из ваших… из первого отдела. Фирсов Кирилл Петрович. Очень уж странный тип. С виду простак, а вот из пистолета стреляет чуть ли не очередями, да ещё с бедра. Что… не знаешь такого? Вот так дела… — В трубке послышались хрипы. Птицын постучал рукой по микрофону. — Зачем спрашиваю? Так его ко мне приставили, вроде как курировать. А я его понять хочу, что за фрукт. Что, Игнатич… у вас там много народу… всех не знаешь?.. Поспрашиваешь? Вот и славненько! Как узнаешь — позвонишь. Добро-добро. Меня на месте не будет — так ты Кравцу шепни, или Антону Трефилову. Что? Как у него дела? На днях боевое крещение получил. Огнестрельное при задержании особо опасного. Да нет… там царапина, вон он только что от меня вышел. Здоров, здоровее прежнего. Ну ладно. Привет супруге. — Птицын повесил трубку, подошёл к двери, выглянул в коридор.
Никого. Вот и хорошо, а то мало ли что кто услышит. Могут и донести, что он про начальство московское справки наводит. Оправдывайся потом перед Елениным.
Птицын вернулся за стол и взял в руки тонкую папку. На обложке красовалась надпись «Ральф Краузе», чёрными чернилами. Птицын заглянул внутрь. На самом первом листке было наклеено фото, которое сегодня уже имели не только все его оперативники, но и практически все их осведомители и стукачи.
Птицын рассматривал фото очень пристально, сделав акцент на деталях: форма носа, разрез глаз, форма лица. Лоб — открытый, нос — идеально прямой, рот — жёсткий. Взгляд сухой, жёсткий, как у каменной статуи. На причёске и одежде Птицын старался не концентрироваться. Раз он будет в гриме, то главное — запомнить основные черты лица, а не зализанную набок чёлку, галстук, рубашку и костюм.
Птицын закрыл глаза, попробовал представить того, кого так пристально только что разглядывал. Образ был расплывчатым, нечётким. Птицын выругался и открыл глаза. Всё это он делал по рекомендации Фирсова — тот приказал внедрять новаторские методы. Запоминать лицо немецкого диверсанта по частям, чтобы узнать его сразу же, хоть в гриме, хоть при плохом освещении. Птицын закрыл верхнюю и нижнюю части фото, оставил только глаза…
«Тьфу ты… Какой же дурью приходится заниматься!» — Птицын выругался. Он матёрый опер, привыкший работать «на земле». Его дичь — воры и убийцы, шулера и карманники, а эти… Зачем ему нужно листать все эти папки и изучать разные шпионские приёмчики? Его тянуло на улицы, где по ночам орудуют скокари[3], и медвежатники, и шнифера[4], а немчурой проклятой должны заниматься другие.
Птицын открыл папку на первой странице и прочёл: «…Ральф (Рауль) Краузе, майор вермахта. Помимо немецкого, владеет ещё четырьмя языками: русским, английским и венгерским. Способен понимать арабскую речь, в частности аравийскую группу диалектов; специалист по рукопашному бою, чемпион Берлина по стрельбе; знает взрывное дело, владеет способами маскировки; изучал тактику боя в одиночку и малыми группами, тактику организации засад…».
Птицын захлопнул папку. Прямо ужас какой-то! Откуда только такие берутся? Подумаешь, языки он знает! Вот только тут ему арабский язык вряд ли пригодится. Птицын полез в карман за папиросами и, к собственному ужасу, обнаружил, что пачка оказалась пустой. Он поглядел на полную окурков пепельницу и скомкал пачку. Со всеми этими бумажками даже не заметил, как выкурил последнюю папиросу. Может, и прав Кривов: надо меньше курить.?
От таких мыслей слюна наполнила рот. Он вскочил, убрал папку в сейф и через минуту уже оказался в курилке.
Вокруг не было ни души. Ветерок приятно холодил кожу, из-за осыпавшихся кустов доносились урчание моторов и стук колёс уезжавшего трамвая. Хоть бы вышел кто, угостил папиросой. Не успел Птицын подумать об этом, как дверь Управления отворилась и из
здания показалась Вера Полянская. На этот раз девушка была без берета, верхняя пуговица на гимнастёрке была расстёгнута.
«Что ж за день-то такой! Кто угодно, только не эта! — пробубнил Птицын. — Наверное, в окно меня увидела — вот и выскочила в чём была, даже шинельку не накинула. Сейчас опять станет приставать со всякой ерундой».
Вера тем временем подошла к курилке и села на лавку.
— А я вижу, вы один тут стоите, — защебетала она. — Вы ведь всегда у себя в кабинете курите, а сюда только для того и ходите, чтобы папиросу найти. Я угадала? Ага… угадала-угадала, по глазам вижу. Вот, угощайтесь.
Вера протянула Птицыну пачку, тот нехотя взял папиросу и сел рядом с девушкой.
— Благодарствуйте. — Птицын чиркнул спичкой, и они оба закурили.
— Видела сегодня вашего Трефилова, — снова заговорила Вера. — Говорил про своё ранение.
— Да уж… — буркнул Птицын. — Оперился малость наш цыплёнок. Теперь будет петушиться.
Вера прыснула в кулачок и продолжила уже серьёзно:
— Так вот, вам же теперь люди нужны. У вас же сотрудник недавно погиб — вот я и подумала… Ой, простите. — Вера виновато поморщилась. — Не нужно было, наверное, было про это говорить?
Птицын только махнул рукой: чего уж с неё взять, с дурёхи! Вера продолжила:
— А сегодня приказ пришёл, что вам для выполнения особого задания Васина с Корниенко прикомандировали, ну, в вашу оперативную группу, — так вот, я сразу же вас искать стала. Владимир Иванович, родненький! Возьмите меня к себе! Я очень полезна буду: я ведь не только с документами работать могу — я хоть в «наружку», хоть в засаду, хоть под пули бандитские. На всё готова…
Птицын почувствовал, как у него снова начинает стучать в висках.
— Значит, хочешь ко мне в отдел… Так-так… Думаешь, что сможешь мне Женьку Янчина заменить?
— А что? Я способная.
Птицын сделал глубокий вдох.
— Вы, Вера Алексеевна, не перегрелись ли у себя там, в кабинете, возле печки? Вон, в одной гимнастёрочке выскочили, даже пуговку застегнуть забыли. Стыдно, товарищ сержант, не по уставу!
Вера отшатнулась подальше и дрожащими руками принялась застёгивать пуговицу на воротничке.
— Так я ж говорю: вас увидела… спешила сильно, я ведь к вам со всей душой, а вы… — Девушка отвела взгляд, и её щёки порозовели. — Я ведь ещё в детдоме книжки про сыщиков обожала, всю жизнь мечтала в милиции работать. Вы не смотрите, что я по специальности швея-мотористка. Я и криминалистику изучала, и знаю, как с вещдоками работать, как с подозреваемыми себя вести, тоже знаю. А остальному вы меня научите. Я знаете, как всё быстро схватываю? А ещё на курсы ходила… иностранных языков.
«Ещё один знаток языков на мою голову! — усмехнулся в кулак Птицын. — Да ты ж ещё вчера в куклы играла, а сегодня в засаду собралась…».
— Я же когда на мотористку в Саратове училась, у нас там одна женщина преподавала при училище. Я как только узнала, что она языкам обучает, — так сразу к ней.
— А вы, простите, девушка, какими языками владеете? — вдруг послышался знакомый голосок за спиной.
Птицын обернулся. В паре метров от него стоял Фирсов и пристально рассматривал Веру.
— Немецкий и английский… немного итальянский знаю. То есть читать умею и тексты переводить… если со словарём.
Фирсов слушал Веру с явным интересом.
— Хорошо. Это очень хорошо. Позволите присоединиться? — Фирсов опустился на лавку рядом с Птицыным. Тот тут же отсел чуть дальше. — Сам я, вообще-то, не курю, но присяду. Подышать, так сказать.
— В кабинете у меня ещё не надышались? — ухмыльнулся Птицын. — Уж там так накурено, что хоть топор вешай!
Фирсов не отреагировал на реплику.
— Языки, значит, знаете, так-так… Значит, вы сами у нас из Саратова?
— Да нет. Я из деревни, отсюда, из области. Когда мама с папой в хате сгорели, меня в Саратов отвезли, в детский дом. Тогда мне восемь было. После детдома меня в училище послали, на курсы швей-мотористок, там у нас кружок был иностранных языков. Я тогда лучшей считалась, а вот Владимир Иванович меня к себе брать не хочет. — Девушка снова уставилась на Птицына. Тот втянул губы и отвернулся.
— А что ж так, раз у девушки такое желание есть? — Фирсов покачал головой. — Вы вот сами, Владимир Иванович, знаете иностранные языки? В частности английский?
Птицын фыркнул:
— На кой ляд он мне сдался, ваш английский? Я и по- немецки ни гугу. Кроме «ауфидерзейн» и «хенде хох» ничего не знаю. А… ну разве что ещё «Гитлер капут». Вполне, считаю, полный набор. Да оно мне и не надо.
Он поднялся, затушил окурок и собирался уходить, но Фирсов сказал:
— Постойте. Нам для нашего расследования нужен специалист по языкам. Я в этом просто уверен. Я ещё вчера об этом хотел сказать, но, простите, запамятовал.
— Вы бы и сегодня запамятовали — мне бы меньше хлопот было. — Птицын строго посмотрел на Веру.
Та заметно оживилась.
— Нет-нет, Владимир Иванович, я совсем не шучу. Нам в рабочую группу нужен лингвист. Обязательно нужен. Искать проверенного специалиста у меня нет времени, а раз уж вы… Простите, как вас?..
— Сержант милиции Полянская. Вера… Вера Алексеевна, — Девушка встала.
— Так вот, Вера Алексеевна, раз уж вы нам так вовремя подвернулись. Простите за неудачное слово. Раз уж мы с вами так удачно пересеклись и раз вы желаете принять участие в наших поисках — как говорится, милости просим. Сегодня же поговорю с Елениным.
— А как же… — Вера бросила жалостливый взгляд на Птицына.
Тот сплюнул под ноги и процедил:
— А чёрт с вами, делайте что хотите! Лингвистов берите, швей-мотористок, да хоть мамаш кормящих да бабок глухих! Одним словом, кого пожелаете. Превратили убойный отдел в чёрт знает что! — Он махнул рукой и двинулся в сторону здания.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге показался Миша Стёпин.
— Тебе чего в приёмной не сидится? Ты же у нас тоже вроде не куришь.
— Вам жена звонила, — сказал Стёпин. — Сказала, что нужно встретиться. А то она вас уже который день отыскать не может.
— Ты чего, Мишенька, с ума сошёл? Я с Надей только утром простился.
— Вообще-то, не Мишенька, а Михаил Андреевич, — нахохлился Стёпин. — Я не про нынешнюю вашу супругу говорю, а про Любовь Николаевну — вашу бывшую.
Птицын снова сплюнул.
— Любка звонила? Что ж за день-то такой?
— Дело, по-видимому, очень срочное. Голос у вашей супруги был очень взволнованный. Вот, она вам номер телефона оставила.
Стёпин сунул Птицыну листок. Тот скомкал бумажку и сунул её в карман. Потом, зацепив Стёпина плечом, двинулся к дверям Управления.
Люба назначила встречу в парке, на площади Парижских коммунаров возле памятника Чапаеву, и, как всегда, опаздывала. У основания мраморных плит важно расхаживали голуби; одинокие прохожие, семеня, проходили мимо; на облезлой лавочке мирно свернулась калачиком серая кошка.
Птицын прошёлся вдоль аллеи и уставился на застывшие в бронзе фигуры. Сегодня его почему-то заинтересовала не сама фигура легендарного комдива, которую он уже видел не раз, его поразила женщина. В туго повязанном платке, с винтовкою в руках, она поднималась с колена, готовая устремиться вместе с такими же, как и она, воинами-красноармейцами. Суровый взгляд, простое лицо, не отличавшееся особой красотой, однако полное решимости и веры и от этого прекрасное. Как же она не походила на ту, кого он вот- вот должен был увидеть! Птицын подумал о Наде, и на его губах промелькнула улыбка. В последние годы он так редко улыбался.
Сейчас же ему предстояла встреча совсем с иной женщиной.
По телефону Люба озвучить проблему отказалась, категорично заявив, чти нужно встретиться лично. Птицын весь извёлся, думая лишь о том, как бы чего не случилось с Максимом. А иначе для чего же Люба всё-таки соизволила встретиться после стольких лет разлуки? Птицын не виделся с сыном почти десять лет — с тех пор, как тот обвинил отца в развале семьи и заявил, что не желает больше с ним общаться. Со слов общих знакомых Птицын знал, что Максим поступил в лётное и в первые же дни войны был направлен на фронт. Обозлившись на всех и вся, Птицын попытался с этим смириться, благо служба этому способствовала, однако время от времени обида и тоска по единственному родному ребёнку, просто-напросто сводили Птицына с ума.
Любу он заметил не сразу, так как, не отрываясь, снова уставился на памятник Чапаеву и на этот раз уже разглядывал фигуру самого комдива.
Она появилась вся такая тонкая и изящная, словно плывущая на носочках балерина. Она так сильно изменилась после того, как они расстались. Птицын вспомнил их первую встречу.
Тогда Люба была в вязаной кофточке, юбке из плиса и ботиночках на массивной подошве. Милое личико, собранные в хвост волосы. Тогда она была просто красивой девчонкой, очень красивой, но не такой как сейчас…
По парку шла изящная беретка в сиреневом пальто, повязанном тонким пояском. Высокие каблуки, серьги, на шее — тонкая цепочка. Узкое лицо, тонкие губы, волосы, аккуратно уложенные в стильную причёску, взгляд огромных глаз из-под тёмной вуали. Женщина подошла, цокая каблучками и изящно прижимая к груди дамскую сумочку.
— Здравствуй. Пройдёмся? — Не дожидаясь ответа, Люба направилась в сторону драмтеатра.
Птицын стиснул зубы и двинулся следом. Когда-то он покорно выполнял желания и прихоти этой женщины, но сейчас его раздражало в ней всё, особенно этот высокомерный командирский тон. Они прошли метров пятьдесят, и Птицын не выдержал:
— Может, ты наконец-то скажешь, что случилось? Ты хочешь поговорить про Максима? Я знаю, что он воюет. Надеюсь, он не ранен?
Люба бросила на Птицына полный недоумения взгляд. Её тонкие брови, и без того выгнутые, выгнулись ещё сильнее.
— С чего ты взял, что с ним что-то случилось? Да, он на фронте, да, воюет, но Паша меня заверил, что Максим будет служить при штабе, так что не делай больше таких ужасных предположений! — Птицын выдох
нул, достал из кармана пачку и прикурил прямо на ходу. Люба снова искоса посмотрела на бывшего мужа и скривилась. — Опять эти твои ужасные папиросы! Убери, ты же знаешь, что я не терплю дыма! Неужели не можешь потерпеть хотя бы несколько минут?
Птицын погасил папиросу пальцами и швырнул её в ближайшую урну.
Пусть покомандует — ему новые склоки и скандалы сейчас не нужны.
— Сядем, — сказала Люба, когда они дошли до лавочек, и, снова не дождавшись ответа, опустилась на одну из них.
— Так что же случилось? Ты явилась ко мне на работу, переполошила всё Управление. Зачем всё это?
— Ты всегда такой грубый, просто жуть! Подумаешь, зашла в ваше Управление — и что с того? Ваш начальник не такая уж и важная персона. Видали мы и тех, кто посерьёзнее.
Птицын хмыкнул:
— Да я понимаю — ты ж теперь вон в каких кругах крутишься!
— У меня горе! Горе, понимаешь? — Люба вдруг всхлипнула, достала из сумочки платок и вытерла нос.
Птицын слегка опешил.
Может, притворяется…
— А как же твой… этот… Он что, теперь твоему горю не помощник?
— Пашу арестовали.
Птицын аж присвистнул: так вот в чём дело.
Полковник Рощин — тот самый полковник из гос- приёмки, к которому в своё время ушла Люба, — на секретном объекте. Рощин же имел служебную трёхкомнатную квартиру, вращался в высших кругах и казался непотопляемым. Птицын почувствовал, как в душе у него что-то ёкнуло. Хотелось сказать что-то типа «ну я же предупреждал» или «кто высоко летает, тому больнее падать», но, увидев на щеке бывшей жены слезу, Птицын сказал совсем другие слова:
— В чём его обвиняют?
Сколько же лет он не видел этих её слёз…
— Пашу обвиняют в расхищении социалистической собственности в особо крупных размерах.
— Серьёзные обвинения.
— Я попросила одного знакомого узнать, что да как, но тот человек отказал мне. Я пошла ещё к одному Пашиному другу, но он даже не впустил меня в свой кабинет. — Люба снова всхлипнула, руки её тряслись. — Одним словом, все наши друзья от нас отвернулись. Лишь один майор, который работал вместе с Пашей, сказал, что по делу проходят двенадцать человек. Им всем грозит военный трибунал, и если Пашу признают виновным, то в лучшем случае его разжалуют и отправят в штрафбат.
— А в худшем — расстрел, — сказал Птицын и пожалел об этом, потому что Люба тут же разрыдалась.
Птицын достал пачку и закурил, на этот раз женщина ничего не сказала.
— И что же ты хочешь от меня?
Люба достала платок, вытерла слёзы и снова заговорила своим привычным командным тоном:
— Хочу, чтобы ты выяснил всё по этому делу. Что грозит Паше? Чем это может закончиться для меня? Что будет с нашей квартирой? Она ведь служебная, и если Пашу посадят, то я так понимаю, квартиру у меня отберут. — Люба сжала кулачки. — Меня уже вызывали на допрос. Я рассказала всё, что знаю, и согласилась сотрудничать. Следователь, кажется, мне поверил. Он сказал, что мне ничто не грозит…
— Не особо на этот счёт обольщайся, — усмехнулся Птицын.
— А я и не обольщаюсь. Я сняла квартиру и перевезла всё ценное туда. Золото, хрусталь, свою шубу и платья.
— А ты хоть понимаешь, что всё это может быть вещдоками? Если твой второй муженёк занимался хищениями, то сама посуди: на что же он всё это покупал? Золотишко, меха?..
— Про мою новую квартиру никто не знает. Я там не живу, так что никто ничего не найдет.
— С ума сошла? Твой Паша начнёт себя выгораживать, может, решит покаяться и скажет, на что тратил полученную в результате прибыль. Не смей отпираться, и если у тебя спросят про твоё барахло, говори, что ничего не знаешь, и всё отдай.
— Ты тоже так считаешь? Лучше всё отдать? — Люба наморщила лобик, потёрла подбородок и вздохнула. — Андрей мне говорил то же самое.
— Кто такой Андрей?
Люба снова вытянулась, но тут же опустила плечи и сказала как-то немного отрешённо:
— Я тут недавно познакомилась с одним очень хорошим человеком, он обещал обо мне позаботиться.
Птицын нахмурился:
— Это у него ты сейчас живёшь?
Люба потупилась:
— Да как ты… Или ты узнавал? Тьфу ты, а впрочем, какая разница? Ну, живу — и что с того?
— И кто же он… твой новый знакомый?
— Он майор, работает в комендатуре.
— Понятно. — Птицын загасил папиросу о подошву. — Ты давно была на своей старой квартире?
— Я боюсь туда идти — мало ли что.
— Ты, значит, боишься, а я должен теперь для тебя суетиться! Узнавать про Пашу, про тебя и про квартирку с барахлишком?
— Ты ведь работаешь в этой же системе. Что тебе стоит всё это выяснить?
Птицын встал:
— Это будет нелегко, но попробую что-нибудь сделать. У тебя ко мне всё?
Люба тоже встала и посмотрела Птицыну в глаза. Дерзко, зло.
— Когда мне ждать твоего звонка?
— Ну, уж это как получится. Дело-то, сама понимаешь, непростое.
Люба достала из сумочки помаду и зеркальце. Подкрасила губы, потом всё так же невозмутимо припудрила щёки и нос и только после этого сухо попрощалась. Птицын долго смотрел вслед удаляющейся женщине, потом перевёл взгляд на бронзовую фигуру Чапаева.
Вот тебе, Петька, и щёчки?… Как же всё это нево- время!
Глава вторая, в которой Надя Стрелкова решается на откровения с собственной дочерью
Первые заморозки ударили ещё в начале ноября, а снег выпал лишь ближе к середине. В ушанке с завязками на затылке, лёгком пальтишке и войлочных ботах на тонкой подошве Надя вышла через главные ворота. Сначала появились лишь отдельные пушинки, потом снег повалил так, что с расстояния в десять метров было не разглядеть того, что творится вокруг. С десяток человек, отработавших, как и она, ночную смену, сгрудились у фонарного столба. К столбу тянулись провода, а на нём, прикрученный медной проволокой, висел выкрашенный в зелёный цвет помятый репродуктор. Надя натянула варежки и остановилась. Чёткий голос диктора зачитывал сводки с Южного фронта. Именно в этот самый момент Надя и почувствовала себя неуютно. Ощущение того, что кто-то наблюдает за ней, возникло внезапно, как-то само по себе. Женщина огляделась.
Из ворот продолжали выходить люди, некоторые останавливались, чтобы послушать новости, но большинство проходили мимо. Никого подозрительного женщина не увидела. Снег повалил ещё сильнее. Надя подняла воротник и двинулась в сторону остановки.
Трамвая пришлось ждать не меньше получаса. На остановке собралась целая толпа. К этому времени ног она уже почти не чувствовала. Усилившийся ветер вызывал озноб, острые снежинки врезались в глаза, обжигали кожу. Как много бы сейчас она отдала за кружку горячего чая!
Когда трамвай наконец-то пришёл, куча страждущих буквально втолкнула Надю внутрь. Кто-то при этом дёрнул её за рукав, толстая женщина в заячьей шубке наступила на ногу и даже не подумала извиниться. Надя ухватилась за поручень. Трамвайчик, тревожно звякнув, резко тронулся, и в этот момент Надя снова почувствовала, что кто-то буквально сверлит её затылок взглядом. Она хотела оглянуться, но в этот момент трамвай повернул на Ставропольскую, и Надю зажали так, что она просто не смогла повернуть головы. «Ладно. Всё это просто от усталости», — попыталась успокоить она себя.
Вчера она также работала в ночь. После этого, явившись домой только к обеду, сразу же побежала в магазин, потому что соседка, с которой Надя столкнулась на лестнице, сообщила, что привезли соль и дешёвую гречку, а Сонечка её просто обожала.
Простояв в очереди не меньше полутора часов, Надя вернулась домой с большим кульком. Сонечка уже давно вернулась из института. Они варили и ели кашу с топлёным салом. Всем, кто работал на заводе в ночную смену, выдавали дополнительные пайки.
В минувшем году врачи выявили у Сонечки острый гастрит — девочке было нужно хорошо питаться, поэтому Надя никогда не отказывалась от того, чтобы работать в ночь.
Вчера после раннего ужина они пили чай с брусникой вдвоём (Птицын, как это обычно бывало, пропадал на работе). Потом Соня ушла спать, а Наде ложиться уже не имело смысла: через полчаса нужно было снова бежать на остановку, чтобы не опоздать на смену.
Вторая ночь без сна далась очень нелегко: голова кружилась, Надю подташнивало, веки опускались сами собой. Не удивительно, что ей мерещатся всякие посторонние взгляды. В трамвае Надя немного согрелась, и от этого её сморило ещё больше. Она едва не проехала свою остановку и, когда оказалась на улице, пару минут стояла, не зная, куда идти.
Когда холод вновь проник под одежду, Надя, словно очнувшись, двинулась вдоль трамвайных путей, потом свернула с тротуара, прошла через арку и вошла в парк. Народу вокруг почти не было. Надя шла покачиваясь, кутаясь в воротник и низко нахлобучив шапку. Из-за завязанных лямок она не услышала шаги за спиной. Когда услышала, было уже поздно.
Женщина оглянулась: мужчина бежал, пригнувшись, бежал прямо на неё. Нападавший настиг Надю, едва лишь она успела сделать несколько шагов. Мужчина одновременно ухватил её за рукав и за воротник, пригнув лицом вниз, и потащил вперёд. Надя вскрикнула, но от страха из груди вырвался лишь тихий шипящий звук. Нападавший отпустил её ворот и зажал рукой рот. Надя попыталась пустить в ход ногти, но из-за вязаных рукавиц повреждений насильнику нанести не удалось. Незнакомец впихнул её в какую-то будку, она упала на землю. Мужчина хлопнул дверью, и они оказались в темноте. Он был высок и очень силён, лица было не разглядеть. Надя закашлялась, снова хотела закричать, но слова и на этот раз замерли у неё на губах. В руке мужчины, притащившего её сюда, показалось что-то похожее на нож.
— Кто вы такой? Отпустите! У меня ничего нет, — простонала женщина.
— Заткни пасть и не ори, а то на раз кишки выпущу! — прохрипел нападавший, и Надя почувствовала, как лезвие коснулось её щеки. — Она узнала голос. — Ну, здравствуй, любимая, давненько не виделись! Не бойся, не трону… пока. — От этих слов стало ещё страшнее.
Чиркнуло колёсико зажигалки, запах бензина ударил в нос. Огонёк вспыхнул, и Надя увидела лицо.
— Что, не нравлюсь? Таким ты меня ещё не видела — так на… смотри. — Лицо мужчины было ужасно: оплывшая бесформенная щека, искорёженный правый глаз, перекошенный рот. — Ты знаешь, кто меня таким сделал, и ты, дрянь, после всего этого ещё и легла с ним в койку!
— Отпусти меня, — сказала Надя, ни на что особо не надеясь.
— Отпущу, и более того: и потом не трону. Не трону ни тебя, ни Соньку, но при одном условии.
— Каком ещё условии?
— А сама не догадываешься? Не трону, если поднесёшь мне на блюдечке своего капитана. Мне нужен Птицын. Сделай так, чтобы я его тёплым взял. Грохну его — и ты меня больше не увидишь. — Мужчина улыбнулся, отчего его лицо стало ещё более уродливым. — А попытаешься заложить меня — ни тебя, ни дочку твою не пощажу.
— Но ведь она не только моя… — Надя не смогла больше сдерживать слёзы.
Она не сразу смогла отпереть дверь. Ключ попал в замочную скважину только с шестой попытки. Раскрыв дверь, Надя щёлкнула выключателем; шум в вентиляционных трубах приветствовал её размеренным гулом.
Когда Надя наконец-то оказалась в квартире, она с трудом расстегнула пуговицы и вместо того, чтобы повесить пальто на вешалку, бросила его на тумбочку. Шапку и шарф она положила сверху. Женщина прошла на кухню — здесь пахло лимоном и квашеной капустой. За стенкой соседка что-то громко кричала на сына, вихрастого паренька с конопушками по всему лицу. Тот ещё более громко тоненьким голоском отвечал также грубо и дерзко. Надя укоризненно покачала головой: растёт без отца, а мать гулящая; то один к ней ходит, то другой. Оттого и такое плохое воспитание. Тут же Надя вспомнила, как растила Сонечку одна.
На столе под чистой салфеткой в корзиночке лежал нарезанный хлео, рядом стояла кастрюлька с картошкой в мундире и парой сваренных вкрутую яиц. Сонечка всегда, прежде чем идти на учёбу, готовила завтрак для себя и для матери, работавшей в ночную смену. Надя подошла к столу, отломила горбушку у хлеба и, макнув её в соль, откусила кусочек. Спазм сжал горло. Она поперхнулась, наспех налила в стакан воды из закопчённого чайника и сделала несколько глотков — стало лучше. Надя прошла в комнату и прямо в кофте и в юбке завалилась на кровать.
Что же теперь будет?
Она закрыла глаза и провалилась в пустоту.
Ей снилось остро отточенное лезвие, освещённое лишь пламенем зажигалки, рядом с которым мелькало обезображенное лицо…
Проснулась Надя от какого-то шума. Она подошла к окну. Сосед колол дрова для буржуйки (с отоплением в последнее время было особенно плохо), незнакомые мальчишки с криками гоняли потрёпанный мяч.
Услышав звук полившейся из крана воды, Надя прошла на кухню.
— Ты уже дома? Сколько же я спала? — спросила Надя, глядя, как Сонечка сморкается в помятый носовой платок. — Простудилась?
Девушка беспечно рассмеялась:
— Сегодня вместо занятий нас отправили на приусадебные участки. Копали землю, убирали мусор. Вот я и продрогла, но не беда. Сейчас заварю чаю с липовым цветом и отогреюсь. А ты почему ничего не съела?
— Не хочется. Может, ты сама? — Надя отвернулась.
Сонечка училась в строительном институте. Чернявая и миловидная, она ничем не походила на Надю. Зато от отца взяла многое: узкое лицо, жёсткий рот и пристальный взгляд из-под тёмных бровей сейчас снова напомнили Наде о злополучной встрече.
Она опустилась на табурет и, не сумев себя пересилить, согнулась, закрыв лицо руками.
— Мама! Ты что? — Соня подбежала и упала на колени.
— Ничего… Просто что-то нахлынуло. — Надя утёрла рукавом нос.
— Мама, не ври! — ответила Соня строго. — Я же вижу, что что-то случилось! Что-то с дядей Володей? Вы что, поссорились? — Соня вздрогнула. — Значит, с ним что- то случилось.
Надя выпрямилась и прижала дочь к груди.
— С Володей всё хорошо… И вовсе мы не ссорились.
— Мама!.. Говори, что случилось. — Соня высвободилась, подвинула табурет и села напротив.
Надя вытерла слёзы: «Рассказать или нет?.. Вообще- то, она у меня сильная».
— Сегодня я видела твоего отца… — прошептала Надя.
— Дядю Володю?
— Нет! Твоего настоящего отца. Он подкараулил меня в парке, и мы разговаривали.
Соня нахмурилась, потом поднялась и отошла к столу.
— Ты же сказала, что он в тюрьме.
— Как выяснилось, уже нет.
— И что он тебе сказал?
— Он хочет убить Володю.
— Что? Но зачем?
Соня усмехнулась:
— По-моему, твой новый муж в состоянии за себя постоять. Предупреди его, и я уверена, что он справится с этим уродом — моим так называемым папашей. Стоит ли из-за этого лить слёзы?
— Твой отец тоже всё это понимает, поэтому он и пришёл ко мне. Я просила.
Соня рассмеялась:
— Ты что же, не послала его к чёрту после такого? Каков наглец! Он избивал тебя, потом бросил нас. Он даже не был твоим мужем! С какой стати ты должна помогать ему в таком деле? Ты должна всё рассказать дяде Володе!
— Я не могу, — сказала Надя обречённо. — Если я это сделаю, он убьёт меня, или, что ещё страшнее, убьёт тебя.
Соня прекратила смеяться, пристально посмотрела на мать и рассмеялась ещё сильнее. Надя сказала строго:
— Прекрати! Ты не знаешь, что это за человек. Он очень, очень опасен. Володя всё время на работе. Ты ходишь в институт, порой возвращаешься поздно. Что, если он тебя подкараулит?
— Я его не боюсь. К тому же он не посмеет меня тронуть.
— Напрасно ты так думаешь, — сказала Надя. — Он в бегах, озлоблен и поэтому способен на многое.
Соня покачала головой и небрежно спросила:
— Он не сказал тебе, как он оказался здесь? Он ведь должен сидеть.
— Амнистия. Он попал под амнистию, точнее — его отобрали для поступления в штрафной батальон. На пересылке он бежал и теперь собирается мстить.
— Мстить… твоему мужу, но зачем? — Соня налила в стакан воды и протянула матери. — На вот, выпей и успокойся. — Соня уселась за стол и принялась чистить не съеденное матерью яйцо. — Может, хватит уже считать меня ребёнком? Говори, что такого у вас тогда произошло!
С улицы снова послышались крики и собачий лай. Надя подошла к окну, выглянула и, не увидев ничего такого, подошла к серванту.
— Я знаю, что ты это не любишь, но сейчас мне это необходимо. — Надя достала из серванта пачку и раскурила папиросу. Она снова подошла к окну и, открыв форточку, стала говорить.
С Анатолием Бутко они познакомились, когда Наде было пятнадцать.
В тот день она впервые пошла на танцы в деревенский клуб, который находился в Большой Черниговке — районном центре, расположенном в семи километрах от Надиной деревни. На танцы она пришла с двумя подружками. Одной из девушек уже исполнилось восемнадцать, а вторая была старше Нади почти на год. Давая согласие на то, чтобы, топать в такую даль, Надя тогда ещё и не подозревала, что этот поход перевернёт всю её жизнь.
Когда обеих её подруг местные кавалеры пригласили танцевать, она осталась стоять возле стены, на которой висел портрет товарища Сталина. Надя сразу же почувствовала себя неуютно. Она с восхищением смотрела на парней, которые кружат девушек в танце, завидовала своим подругам и ругала судьбу за то, что не родилась красавицей. В этот момент дверь клуба распахнулась, и в неё вошёл рослый красивый парень.
Он был явно старше, плечистый и темноволосый. В заломленной на затылок кепке, которую не удосужился снять при входе. На нём были распахнутая на груди рубаха в сиреневый кубик, свободные брюки и вычищенные до блеска тёмные ботинки.
Надя с тоской поглядела на свои стоптанные туфли, доставшиеся ей от двоюродной сестры, и одёрнула подол белого в горошек платьица.
Лицо парня было вытянутое, при этом его подбородок казался довольно массивным и слегка выдавался вперёд, что говорило о явном своенравии и упрямстве его обладателя. Необычайно тёмные брови изгибались правильной дугой, а нос был прямой и острый, как у античных героев из учебника по истории.
Надя с открытым ртом уставилась на незнакомца.
Оглядевшись, парень не увидел других свободных девушек, поэтому прямиком направился к Наде.
— Не замёрзла, красавица? Что, не приглашают, или так горда, что всех отваживаешь? — сказал темноволосый с ухмылкой. Его карие, глубоко посаженные глаза смотрели дерзко и уверенно.
— Не приглашают, — сказала Надя, краснея.
— Так мы это исправим!
Темноволосый подхватил Надю под руку и потащил в центр площадки.
— Полегче, городской! — крикнул Надиному кавалеру курносый крепыш из местных, когда тот зацепил его плечом. — А то так можно и по носопырке схлопотать!
Курносый был в тёмно-синей косоворотке и чёрных шерстяных штанах, заправленных в короткие кирзовые сапоги. Он держал за талию незнакомую Наде довольно мясистую девицу с огромными грудями и толстой рыжей косой. Девица тоже довольно зло смотрела на Надиного кавалера. Тот тут же выпустил Надину руку, и не успела она опомниться, как он повернулся и сильно толкнул курносого в грудь.
— Ты на кого пасть раззявил, деревенщина?
Все окружавшие тут же расступились. Парень в косоворотке шагнул вперёд, опустил голову, как молодой бычок, и сжал кулаки.
— Ну… знаешь… ты. Ты это… — Не найдя подходящих слов, парень надул щёки и погрозил кулаком.
— Это всё? Весь ваш монолог? Я так понимаю, что сказать больше нечего? — Темноволосый рассмеялся.
— Тогда хвостик подожми, щенок, и кружи дальше свою толстозадую — может, растрясёшь её хоть маленько.
Рыжеволосая толстушка толкнула своего курносого кавалера в спину и заорала:
— Оглох, что ли, Васька? А ну ввали этому длинному! Чего застыл? Иль мне самой…
Курносый выставил вперёд левую ногу, слегка согнулся и поднёс кулаки к щекам. Со стороны, несмотря на внушительные габариты, он выглядел довольно комично. Толпа вокруг загудела. Надя и сама не поняла, как оказалась между парнями.
— Да перестаньте же! Совсем с ума посходили!
Темноволосый прошептал девушке в самое ухо:
— А ну посторонись, краля… и топай отсёдова подобру-поздорову.
Он с силой сжал Надину руку и оттолкнул её в сторону. Крепкое и мускулистое тело парня двигалось непринуждённо и свободно. Надя отлетела, как пушинка, схватилась за руку. Темноволосый повернулся к курносому спиной, словно собирался уходить. Курносый тут же осмелел и шагнул было вперёд, отведя правую руку для замаха…
Бывший Надин кавалер вдруг резко крутанулся на каблуках и очень жёстко двинул курносому локтем в подбородок. Голова у того дёрнулась, он отступил и слегка опустил руки. Темноволосый бросился на врага, двинул носком ботинка по голени, его кулаки дважды врезались курносому в лицо. Тот рухнул на пол, потом приподнялся на локтях, но встать не смог… или побоялся; из носа бедолаги лилась кровь. Рыжая завопила, призывая на помощь. Музыка смолкла, все смотрели на происходящее полными ужаса глазами.
Несколько местных парней дёрнулись было вперёд, но темноволосый шагнул в их сторону и сделал несколько пасов рукой. Надя не сразу поняла, что в руке у него нож. Местные расступились. Один из них бочком пробрался к дверям и выскочил из клуба, за ним то же самое сделали ещё двое. Надя бросилась к темноволосому и сказала строго:
— Убери… убери сейчас же это! — Она испуганно косилась на нож.
— Повинуюсь, моя краля! Желание дамы для рыцаря закон! — Парень раскланялся, потом подхватил Надю под руку и поволок её в сторону выхода. — Пора отступать, — прошептал он девушке в ухо.
Когда они оказались на улице, парень сплюнул себе под ноги и грязно выругался.
— Думаешь, для чего те трое смылись? — сказал он, озираясь по сторонам.
— Для чего? — прошептала Надя.
— Для того, чтобы вернуться с дрекольем или с чем и того похуже. Лично я бы топор для такого случая прихватил или вилы — у вас в деревне это самое то.
Глаза Нади округлились:
— А у вас в городе что?
— Что у нас в городе?.. — не понял темноволосый.
— Что у вас в городе самое то? — повторила Надя.
— Ах, ты об этом… — Парень резко выхватил из кармана выкидуху, сделал несколько пасов у самых глаз девушки и так же ловко убрал обратно в карман. — В городе частенько и этого хватает, но если уж дело серьёзное, то без волыны никак. Двинули, что ли, а то у меня сегодня как раз волыны и нет.
Они спустились по ступенькам и тут же перешли на бег. Откуда-то сбоку послышалась ругань и топот ног. Надин кавалер дёрнул её за руку и потащил в сторону.
— Ну… что я говорил? — процедил темноволосый, когда они укрылись в кустах. — Да их уже семеро, ого…
Глаза парня горели огнём, но в них не было и капли страха, только азарт и звериная злость.
Мимо кустов прошли семеро местных с палками и кольями в руках. Они матерились и хохотали, отпускали шуточки и подзадоривали друг друга.
— Быдлота! — процедил Надин спутник. — Был бы у меня ствол — разогнал бы эту шушеру враз.
Надя чувствовала, как трясутся колени. Когда возможный противник удалился, Надин спутник вышел из кустов.
— Пошли, — скомандовал он тихо, и они двинулись вдоль огородов в сторону, противоположную той, куда пошли агрессивные дружки курносого здоровяка.
Потом они куда-то бежали, потом спрятались в каком-то сарае, где пахло навозом и прелой соломой. За стенкой кудахтали куры и хрюкала свинья.
Это были привычные звуки и привычный запах, но Надя почувствовала, что у неё бурлит в животе. Она прижала руку ко рту, испытав тошноту. Девушка съёжилась и уставилась на парня испуганными глазами. Тот подошёл и, заглянув в глаза, прошептал:
— Боишься? А ты не бойся, не съем.
— А я и не боюсь.
— Боишься, я вижу. Хотя ты молодец. Такая пигалица, а пыталась меня защитить от этого увальня! Только не очень-то это у тебя получилось, правда? Вот он — мой сегодняшний спаситель. — Парень похлопал себя по карману, в котором лежал нож.
— Ты только с ним такой храбрый? — ни с того ни с сего вдруг дерзко спросила Надя.
Парень рассмеялся, отошёл, затем, вынув из кармана нож, с силой вонзил его в стену. Он снова приблизился к Наде и провёл пальцами по её щеке. Девушка вздрогнула и зажмурила глаза. Сильная рука опустилась на грудь и с силой сдавила. Вместо ожидаемой боли Надя вдруг почувствовала жар.
— Ты бы хоть имя своё назвал.
— Анатолием зови… Можно, конечно, и Толькой, но не Толиком — не люблю. Фамилия Бутко, я из Куйбышева.
— Городской, значит.
— Вчера приехал к тётке погостить.
Анатолий повалил девушку на спину. Он говорил что-то ещё, но Надя уже не слышала слов. Она всё время старалась смотреть парню в глаза, тот тоже не отводил взгляда. Сначала было больно, солома, на которую они упали, колола ноги и спину. Потом боль ушла, и Надя будто бы провалилась в пустоту. Анатолий действовал уверенно и быстро, у Нади же это было впервые.
Четверо парней из Большой Черниговки, как позже узнала Надя, через пару дней заявились к тётке Марье — родственнице Анатолия Бутко. Та заявила, что её племянник пришёл лишь под утро, собрал свои вещички и ушёл не попрощавшись. «И слава Богу. Как говорится, баба с возу… Толька с малых лет парень бедовый, с ним одни хлопоты, — равнодушно ответила женщина, даже не поинтересовавшись, зачем её родственник понадобился местным ребятам. — Люська — сестра моя, мамаша этого обормота — от сына своего покоя не знала никогда, а мне он тем более не сдался. В городе теперь его ищите, а может, где ещё. Этот куда хочешь свинтить может».
Через пару дней больше-черниговские заявились в Красные Липки (так называлась Надина деревня). Они подкараулили Надю у реки и обступили со всех сторон. Синяки к тому времени у курносого залили пол-лица, он сильно прихрамывал и доставал Надю хлеще других. Надя сразу же заявила, что не знает, куда подевался её недавний кавалер. Не рассказала она и том, что произошло на сеновале. Сказала, что после танцев парень проводил её до дома и с тех пор больше не появлялся. Курносый попытался угрожать. Но Надя тут же послала их всех к чёрту, повернулась и пошла в сторону деревни. Остановить её силой парни не пытались.
Больше-черниговские искали темноволосого довольно долго. Но потом плюнули на это — видно, своих проблем хватало, — а вот Наде о той ночи забыть не удалось.
Кровь не пошла в срок — и пришлось рассказать всё матери. От того, что дочь забрюхатела в пятнадцать, родители Нади в восторг не пришли. Мать отходила её какой-то старой кофтой, при этом громко орала, потом ревела. Отец назвал малолетней шалавой и не разговаривал целую неделю. Когда стал расти живот и у Нади сменилась походка, по деревне поползли слухи, новость облетела всех. И тут случилось ещё кое-что.
Там же, у речки, где состоялся разговор с парнями их райцентра, когда Надя шла с вёдрами за водой, дорогу девушке преградила Рита Сонина. Высокая, грудь обтянута кофтой так, что пуговицы вот-вот отвалятся. Щёки румяные, а в глазах не то злость, не то прищур задорный. От такого прищура парни с ума сходят. Надя всегда завидовала Ритке, считая её первой красавицей на деревне. Рита была одной одна из тех, с кем Надя в тот злополучный вечер посетила клуб.
— Привет, подруга, — сказала Рита, выходя из кустов, когда Надя с коромыслом на плече спустилась в овраг. — Поговорить нужно.
Надя поставила вёдра на траву:
— Жарко сегодня-чего-то запыхалась.
— Уже пузо мешает? Значит, это правда, что у вас с Толькой было…
— Чего было? — Надя уже догадалась, к чему весь этот разговор.
— Ладно, дурой не прикидывайся! — Рита сделала шаг вперёд. — Значит, это ты с ним в ту ночь кувыркалась.
Надя отступила.
— С кем?
— А с тем городским, что тебя как-то из больше-черниговского клуба уводил, тогда там ещё драка у него случилась… с местными. Ну он и гад!
— А у вас с ним что… с Анатолием?
— С Анатолием… — передразнила Ритка. — Любовь у нас с ним… давняя, а тут ты… Ну он и сволочь! А ведь это тогда он ко мне заявился. Только-только тебя миловал — и сразу ко мне. Сказал, укрыться ему нужно, а я, дура, и пустила. Еду носила, укрывала, а он, значит, гад, с тобой… Ну скотина, ну я ему устрою! А тебе, гадина, нужно бы глаза выцарапать, чтобы на чужих парнях не скакала.
Надю охватила злоба.
— Только попробуй! — Она схватила коромысло.
Ритка отступила.
— Полегче ты, дура малахольная…
Риткины мать и старшая сестра три года назад померли от тифа, а трое старших братьев уже обзавелись своими семьями и жили отдельно: двое в Большой Черниговке, а третий в Куйбышеве. Риткин отец частенько ездил в город на заработки, пропадал там надолго — бывало, на несколько месяцев, а бывало, и на полгода. Ритка большую часть времени жила в доме со своей глухой колченогой бабкой, которой было под восемьдесят. У неё были проблемы с головой, и с постели она сама не вставала.
Получается, что Анатолий Бутко уже четыре месяца живёт у Ритки. Та продолжала возмущаться:
— «Пусти, — говорит, — пожить недельку-другую. Если ваши райцентровские меня найдут — мне хана, а домой мне нельзя…»
— А там-то он кому насолил? — взволнованно спросила Надя.
— Да кто ж его знает? Может, так же кому-то нос расквасил, а может, ещё чего похуже?
— Чего похуже? — ещё сильнее забеспокоилась Надя.
— Как чего? Ты ж сама видала, какой он. Чуть что — сразу за нож.
Надя вздрогнула и, опустив коромысло, спросила:
— А у тебя с ним-это…Тоже, значит, было.
Ритка скривила лицо:
— Мы с ним ещё в евонный прошлый приезд познакомились, ну и… Сама понимаешь. Только вот я, в отличие от некоторых, прежде чем ноги раздвигать, головой думаю. А ты теперь таскай своё пузо, только не думай, что ты дитём этим Тольку к себе привадишь. Чихал он и на тебя, и на ребёнка этого! Надо, пожалуй, до Большой Черниговки сходить да шепнуть кой-кому, где наш соколик прячется, чтоб ему не повадно было.
Тогда Надя просто не поверила Ритке. Думала, что она это так просто, из ревности брякнула, но выходило, что всё это было правдой.
Через несколько дней на Риткином дворе случился переполох. Кто-то ночью вломился во двор, и началась кутерьма. Потом приезжал участковый из Большой Черниговки и всех расспрашивал. От соседок Надя узнала, что Анатолий Бутко, племянник тётки Марьи, который уже несколько месяцев прятался во дворе у Ритки, порезал троих райцентровских и пропал. Вроде говорили, что ему самому тоже досталось, так что жив ли он, может, ранен, никто не знал. Пропал парень — и всё тут.
Надя, конечно, сильно переживала. Она предполагала, что теперь Анатолий Бутко придёт уже к ней. Она и хотела этого и одновременно боялась, понимая, что, если это случится, она не сможет выгнать парня. Однако Анатолий больше не появился, а к концу зимы, когда подошёл срок, у Нади родилась Сонечка.
Надя загасила о пепельницу сигарету и только сейчас увидела, что выкурила пять штук. Она с тревогой посмотрела на дочь — та молчала.
— Теперь ты немного представляешь, что за человек твой настоящий отец.
Соня поджала губы и тихо спросила:
— Да, теперь я это представляю, но ты не ответила на мой вопрос: почему эта сволочь хочет убить твоего мужа?
Надя высыпала окурки в мусорное ведро и присела к столу. В горле пересохло, но пить совсем не хотелось.
— Когда умерли мои родители, мы с тобой переехали в город. Мне удалось устроиться на завод, и мне, как матери-одиночке, дали эту квартиру, — продолжила рассказ Надя. — Тебе тогда было пять, и, когда я уходила на работу, ты оставалась дома совсем одна. Помнишь, как ты боялась темноты, поэтому, уходя на работу, я никогда не гасила свет, и он горел всю ночь?
— Счётчики крутились непрерывно, и это тебя печалило, — усмехнулась Соня.
— Нам не хватало денег, поэтому меня это действительно сильно напрягало.
Соня улыбнулась:
— Ладно уж, рассказывай, что было дальше. Всё это я помню очень смутно.
— А ты помнишь, как однажды, вернувшись с учёбы, ты обнаружила в квартире полнейший кавардак и подумала, что нас ограбили?
Соня кивнула.
— Разумеется, я это помню. Я ведь тогда уже ходила в третий класс. В тот день, когда я пришла, ты сидела за столом и курила — так же, как и сейчас. Я предлагала тебе вызвать милицию, но ты не стала этого делать. Сказала, что ничего не украдено, а ходить на допросы у тебя нет времени.
— В тот день милиция уже у нас побывала. Но я не стала тебе этого говорить. И на допросы мне ходить всё-таки пришлось. В тот день я вернулась с ночной смены и собиралась спать. В дверь постучали, и когда я её открыла, в квартиру вломился он — твой настоящий отец. Я не видела его одиннадцать лет, но узнала сразу. Откуда он узнал, где я живу?.. Следил наверное, а как жареным запахло — заявился. Он сказал, что ему грозит опасность и я должна помочь ему. Я сразу же вспомнила ту девушку Риту, у которой он жил столько времени, прячась ото всех.
— Тебе нужно было сразу же выставить его за дверь! — строго сказала Соня.
Надя улыбнулась и с грустью посмотрела на дочь:
— Надо было, но я… Я ведь столько лет его ждала…
— Этого мерзавца? — выкрикнула Соня. — Да ты с ума сошла! Я бы его и на порог не пустила!
— Когда он вошёл и сказал, что какие-то люди его преследуют, я очень сильно испугалась, но потом подумала о тебе. Я сказала твоему отцу, чтобы он уходил, но он не слишком-то меня послушал. Потом к нам в квартиру постучали. Оказывается, они шли по его следу.
— Убийцы?
— Милиция. Они вышибли дверь, всё перевернули, а твой отец укрывался мной как щитом. Он приставил к моей шее нож и кричал, что убьёт, если они не дадут ему уйти.
Соня подошла к матери и взяла её за руку:
— И что случилось потом? Как тебе удалось спастись?
За стенкой снова начала орать соседка, что-то упало, и мужской голос хрипло затянул: «Вдоль по Питерской…». Надя вздрогнула и замолчала:
— Это же сосед надрывается, — успокоила мать Соня. — Сегодня сыро, а у него от сырости кости ломит, да культя его болит. Вот он напился и воет как шальной.
Надя снова заговорила:
— Перепугалась я тогда, насмерть перепугалась. Двое милиционеров передо мной и один в гражданке. Все пистолеты на нас навели, а отец твой так мне шею сдавил, что я хрипеть начала, а лезвие у самого горла, холодное такое. У меня ноги так и подкашиваются, а в животе клокочет, а эти всё кричат: «Брось нож… всё равно не уйти тебе, не усугубляй…» и что-то там еще. Двое — те, что в форме были, — оба молоденькие. Глазки у них моргают часто-часто так, а ручонки, вижу, трясутся. Анатолий меня уже к двери потащил, а тот, что в гражданке был, нам проход перекрыл. Лицо напряжено, но взгляд чёткий и руки не трясутся. Я тут не выдержала — схватила Анатолия за руку и впилась в неё зубами. У меня воздуха в груди в тот момент совсем не осталось. В тот момент я ещё не поняла, что на волосок от смерти была. Лезвие уже в кожу вошло.
Соня с силой сжала руку матери.
— Ты ведь потом ещё почти месяц с платком на шее ходила — говорила, что горло болит.
Надя рассмеялась:
— Кашляла ещё всё время, чтобы ты ничего такого не заподозрила.
— Ну, мамочка…
— В общем, этот, что в гражданке был, выстрелил. Я зажмурилась и на пол сползла, и сознание потеряла. Очнулась — чувствую, мне кто-то в нос ватку с нашатырём тычет. Врачиха рядом в белом халате, толстая такая, с бородавкой на носу. На полу кровь, всё вверх дном, а отец твой совсем рядом лежит. Возле него тоже двое в халатах кружат, из-за них мне не видно ничего. А тот, что пальнул, рядом присел и смущённо так говорит: «Вы уж простите, девушка, нельзя было иначе. Смотрю я на него, а он сам бледный весь, рот прикрывает ладошкой. Точно его вот-вот вырвет. Был, думаю, смелый такой, а тут перепугался весь. Я тогда сразу же поняла, что он вида крови не переносит. Отца твоего чуть позже санитары на носилках унесли. А когда разошлись все, я часа два кровь отмывала, а она не отмывается. Полфлакона валерьянки, помню, тогда выпила.
Позже узнала я, что выжил папка твой. Пуля ему всё лицо разворотила, но выжил. Оперировали его. На суде он ещё в бинтах сидел. Один глаз только было и видать. Десять лет ему тогда дали.
А гражданский-то тот, что стрелял, после суда ко мне подошёл, ещё раз извинился и поужинать пригласил. Я сначала отказалась — так он на следующий день ко мне пришёл. — Надя улыбнулась. — С цветами. В кино пригласил — ну я и согласилась. Так-то вот мы с дядей Володей и познакомились. А теперь вот отец твой нашего Птицына убить хочет, следит он за ним. Может, за то, что он ему лицо изувечил, а может, из-за меня. Какая теперь разница за что. — Надя вздрогнула. — Ой, ты только Володе не говори, что я тебе про секрет его рассказала!
— Какой секрет? — не поняла Соня.
— Что он крови боится. Он ведь милиционер, преступников ловит. Ничто ему нипочём, а как кровь увидит — так весь сам не свой!
Соня удивлённо посмотрела на мать, и обе разом засмеялись.
Глава третья, которая начинается с описания торговых рядов, а заканчивается стычкой в подворотне
Сегодня на рынке было особенно людно — впрочем, как и всё последние месяцы после начала войны. Раньше здесь торговали только с прилавков. Продавцы стояли под навесами, а покупателей было немного. У главных ворот почти всегда можно было встретить милицейский патруль. В серых шинелях и в фуражках с красным околышем, сотрудники чинно прохаживались вдоль торговых рядов, следили за порядком. Теперь же всё изменилось.
Сейчас рынок походил на птичий базар. Многие продавцы торговали прямо с земли; те же, кому удалось выкроить для себя местечко на прилавке, сильно ужимались, чтобы хоть как-то разместить своё когда- то не особо нужное, но сейчас особенно ценное барахло. Торговали буквально всем. Одни прилавки были заставлены неровными рядами спичечных коробков, пачками папирос, ящичками с гвоздями, свечками и мылом. На других стояли пыльные мешки с солью, сахаром и крупами; тут же продавали картошку, керосин и старое тряпьё. Некоторые торговали с рук. Эти держали товар в огромных корзинах или же в висевших на шеях лотках. Покупатели, в основном женщины в длинных стёганых фуфайках и платках, толпились, толкали друг друга. Некоторые громко спорили, ругались с продавцами и друг с другом, щупали, мяли, приценивались, но покупали мало. Некоторые возмущались резко взлетевшими ценами; некоторые, особо ловкие, покупали понравившуюся вещь в одном ряду и тут же в другом пытались продать её втридорога.
Однако, несмотря на всю эту сутолоку, настроение у люда было не самое плохое, потому что денёк выдался погожий. Выглянуло солнышко, выпавший накануне снег полностью растаял, поэтому грязь чавкала под сапогами, а воробьи на заборах чирикали так задорно, что казалось, будто бы пришла весна. Где-то вдалеке играла гармошка, хрипловатый мужской голос затянул протяжно: «Гори, гори, моя звезда…».
Птицын всё время кутался в воротник и озирался по сторонам. Он стоял у лотка, с которого торговали одновременно зерном, мылом и вязаными чулками. Поблизости в рядок сидели трое пожилых мужичков и мальчик лет двенадцати. Один из мужчин маленьким молотком подбивал оторванный каблук стоявшей рядом женщине в платке, второй ловко орудовал портняжной иглой, третий натирал двумя щётками сапоги молоденькому лейтенанту с петлицами танкиста. Мальчишка зазывал покупателей звонким криком, предлагая желающим спички и хозяйственное мыло. В соседнем ряду бабка пыталась обменять картину с изображённой на ней пышнотелой полуобнажённой красоткой на буханку хлеба. «В наше время искусство стоит дешевле хлеба», — подумал Птицын.
— Почём нынче крупы, мать? — спросил он стоявшую рядом пожилую женщину, торговавшую пшеном.
— Двести целковых, сынок, — оживилась бабка. — Возьмёшь полмешка — я тебе скину малясь.
— А возишь откуда?
— Так из-под Безенчука, там нынче зерно хорошо взошло. Глянь какое золотистое, крупинка к крупинке! Каша из него выйдет… ух, рассыпчатая.
— Ладно, подумаю, бабуль. — Птицын повернулся к торговке спиной и прошёл к соседнему лотку.
Бабка махнула рукой и проворчала вслед что-то непотребное.
Когда жена рассказала, что объявился настоящий отец Сонечки и что он хочет ему отомстить, Птицын лишь махнул рукой. Мол, не до него сейчас — пусть за дезертирами другие бегают. У него и так забот завались.
Он хорошо помнил тот день, когда подозреваемый приставил нож к горлу тогда ещё такой чужой и незнакомой женщины. Тогда по глазам Птицын понял, что преступник ни перед чем не остановится. Он бы не решился на тот выстрел, если бы женщина сама не вцепилась в руку убийцы. После того, как он нажал на спусковой крючок и понял, что попал, Птицын едва сам не потерял сознание, как и спасённая им жертва. Вид изувеченного пулей лица и растёкшаяся по полу лужа крови вызвали головокружение и тошноту. Он ушёл на улицу и лишь позже, когда приехала карета скорой помощи, пересилив себя, вернулся в квартиру, где лежал раненный им подозреваемый.
Зайдя в комнату и снова увидев на полу бурую лужу, Птицын покрылся потом и весь побледнел. Спасённая им женщина сразу же заметила это и всё поняла.
— Вы ведь крови боитесь? Так? — сказала она без тени усмешки в голосе.
Птицын хотел ответить грубо, но вместо этого тихо спросил:
— А что, так сильно заметно?
— Ну, я не знаю, мне вот сильно. Наверное, потому, что у нас в деревне дедулька один был. Толковый, работящий, а крови как огня боялся. Он даже курице голову отрубить не мог — всегда просил кого-нибудь. Так вот, он так же, как и вы, бледнел и весь потом покрывался от одной лишь маленькой ранки. Порежет палец — и бух в обморок! Вы бы умылись холодненькой водичкой да на улицу шли. Вам сразу легче станет.
— Да я только что с улицы, — ответил Птицын.
— Тогда у доктора нашатыря возьмите. Тоже помогает.
Птицын вздрогнул, огляделся и, увидев, что их никто не слышит, попросил:
— А можно, я спрошу, но скажу, что это для вас?
Женщина кивнула.
Потом был суд, потом он пригласил эту женщину на свидание, но поначалу лишь для того, чтобы расспросить про дедка, который боялся рубить головы курам. А потом почему-то принёс той женщине цветы. Она назвалась Надей Стрелковой и не знала, что делать с цветами. Потом бросилась на кухню и отыскала литровую банку, налила в неё воду.
— Нужно обрезать стебли, — улыбаясь, сказал Птицын. — Так цветы будут дольше стоять.
— Где стоять? — не поняла Надя.
Птицын смутился.
— Ну… наверное, там, где вы их поставите.
Очевидно, поняв, что сказала глупость, женщина рассмеялась.
Потом они встретились снова, потом много общались, но расписались только спустя два года. Теперь Птицын знал, кто такой Бутко, не только по протоколам. Когда Надя рассказала ему свою историю, он вспомнил собственное детство.
Как-то раз, когда ему было тринадцать лет, они с отцом по осени гостили у деда в деревне. Однажды дед повёл внука в лес по грибы. После двух часов поисков лукошко деда уже было заполнено наполовину, а в корзинке у мальчика лежало лишь несколько сыроежек и один подосиновик. Не желая отставать, юный Володя устремился вперёд. Выйдя на большую поляну, мальчик заметил под кустом несколько белых грибов. Он сделал шаг и тут же замер. Слева шевельнулись кусты, и на поляну вышел огромный серый зверь. До этого дня Володя видел волков лишь на картинках.
Это был, видимо, ещё молодой, но довольно крупный зверь. Остро торчащие уши, широкая грудь и жёлтые глаза. Шерсть зверя, отдававшая рыжиной, всё ещё была ещё густой и пушистой после тёплого и сытного лета. На фоне поросших буро-зелёным мхом коряг, среди серых стволов деревьев и пожухлой листвы зверь был незаметным, сливался с лесом. Володя застыл на месте, с силой сжав пальцами не слишком- то острый ножик, который дед вручил мальчику перед походом по грибы. Зверь смотрел не мигая, в его взгляде не было лютой злобы, не было и страха. Волк слегка припал к земле и вытянул вперёд шею. Так они простояли не меньше минуты, потом на поляну выбежал дед, крича и размахивая руками. Он бросил лукошко на землю и заслонил мальчика собой. Потом хлопнул в ладоши, снова что-то крикнул и схватил с земли первую попавшуюся палку. Взгляд волка не изменился. Зверь ещё больше припал к земле, спокойно повернулся и вскоре скрылся в кустах. Тогда Володя очень гордился собой. Гордился тем, что не испугался и не закричал. Дед долго ругался, просил не исчезать больше из виду, говорил про то, как опасны голодные волки осенью.
Всякий раз думая о Бутко, Птицын вспоминал того самого волка. Как тот волк отличался от дворовых собак, так и Анатолий Бутко отличался от большинства блатных, с которыми Птицын привык иметь дело. Те любили покрасоваться, «погнуть пальцы» и «напустить дыму», а в Бутко жила звериная ярость. Среди них тоже попадались настоящие волки, но их было немного.
Сейчас прошлое его жены напомнило о себе.
— Значит, он со мной поквитаться решил, старое, значит, вспомнил. — Птицын усмехнулся. — Милости просим! Увижу эту мразь — для него его штрафбат раем покажется! Пусть только сунется-я ему ещё одну дырку в голове проделаю!
Однако, когда Надя разрыдалась, упрекнула мужа в беспечности и сказала, что опасность грозит прежде всего ей самой и даже Сонечке, Птицын задумался:
— На рынке, говоришь, встречу назначил? И что… думаешь сходить? — Он посмотрел на жену строго, та молчала.
За мать ответила Сонечка:
— Надо вам, дядя Володя, засаду на папку организовать. Мама пусть идёт к нему, а вы за ней присмотрите. Как появится этот… так вы его и сцапаете. Как вам идейка?
— Вон чего! Решила меня поучить, как засады на преступников устраивать? Спасибо за урок!
Соня вспылила:
— Насмешки ваши тут ни к чему. Не только вам одному опасность грозит. Этот гад и маме, и мне угрожал, а вы с ним разобраться не желаете! Вам преступника и дезертира на блюдечке подают, а вам хаханьки! Стыдно, товарищ капитан!
Птицын снова усмехнулся.
— А ты хоть понимаешь, что опасно это? Бутко этот ваш в бегах, на уме у него чёрт знает что! Понимаешь, что мать под нож подставить можешь?
— Да я бы лучше сама пошла! — ещё больше разозлилась Соня. — Да только он маму ждать будет, ко мне может не выйти. Если хотите, с вами пойду, если вам так страшно.
— Никуда ты не пойдёшь, — строго сказала Надя. — Я сама всё сделаю, выведу вас на этого мерзавца, а Соня пусть дома сидит.
Птицын исподлобья посмотрел на жену.
— Ладно. Я Кравца с собой возьму. Меня Бутко в лицо знает — если рядом буду стоять, он меня враз приметит, — а Стёпу он ни разу не видал. Как пойдёшь на рынок, так держись ближе к нему, а я в сторонке буду. Как этот гад приблизится, так мы его и возьмём.
— А вдруг у него пистолет есть? Начнёт палить — сколько в толпе народу положить сможет! — забеспокоилась Надя.
— Раз он тебе ножом в лицо тыкал — значит, нет у него пушки, — рассудил Птицын. — Так бы он тебя ею пугнул. Решено, идём втроём: вы со Степаном Марковичем рядышком, а я в сторонке. Эх, жаль больше народу нельзя взять! Если Еленин узнает, что я всю свою группу вместо нашего немца какого-то Бутко ловить отправил, ох он мне устроит! Раз уж наш майор мне про Пашку Кастета забыть велел, а тут какой-то Бутко! По их с Фирсовым меркам — так, мелюзга.
Он поделился Сониной идеей с Кравцом — тот без всяких возражений согласился.
Сейчас, когда Птицын увидел Надю среди толпы, он почти пожалел, что решился на эту авантюру. Сегодня жена надела свой лучший пуховой платок, подкрасила глаза и подвела губы. В груди у Птицына кольнуло.
Уж не для этого ли она так принарядилась? Он кинул взгляд на другой конец рынка и увидел там Кравца. Тот что-то втолковывал бородатому мужичку в военной шапке без кокарды, торговавшему глиняной посудой и алюминиевыми ложками. Степан Маркович оживлённо жестикулировал и то и дело мотал головой. «Надеюсь, он не забыл, зачем мы сюда пришли? — занервничал Птицын. — А то войдёт в раж — и проспим мы Надюшкиного дезертира».
Надя прошлась вдоль рядов, заметила Кравца и как бы невзначай пошла в сторону пивнушки, возле которой Анатолий Бутко назначил ей встречу. Возле ларька у столиков скопилось несколько мужиков, которые разливали пиво из больших стеклянных банок в алюминиевые кружки и оживлённо разговаривали. «Что ж Степан-то творит? — изводился Птицын. — Он же даже не смотрит на неё — спиной ведь стоит».
Только сейчас Птицын заметил, как Кравец что-то взял у мужика в военной шапке и поднял перед собой. «Ай да Стёпа… ай да голова! Это же зеркало в рамке, — догадался Птицын. — Значит, мужик не только посудой торгует». Кравец держал перед глазами небольшое настенное зеркало и наблюдал за тем, что творится у него за спиной. Степан вроде как рассматривал товар, голова его покоилась, а всё, что творилось сзади, он вне всякого сомнения прекрасно видел. Птицын втянул голову в плечи и перешёл на другое место. Надя тем временем встала на видное место и огляделась. Всё верно. Она пришла на встречу поэтому ей таиться не нужно. Они встретились взглядами. Птицын задержал дыхание. Если с ней что-то случится… Он же себе этого не простит! Птицын отвёл взгляд, прошёлся вдоль прилавка с картошкой и вдруг услышал позади себя шум. Он обернулся. Какой-то дедок, торговавший старьём, вдруг заорал:
— Украли! Люди добрые, да что это делается? Часы золотые, от матери по наследству достались!
Средь рядков в сторону ворот мчался мальчишка лет десяти в неказистом рваном треухе и тулупчике, надетом прямо поверх давно не стиранной майки. Какая-то женщина взвизгнула, люди подались к месту происшествия, стали вытягивать шеи, что-то кричать. Птицын тоже распрямился, но сразу же обернулся и посмотрел туда, где только что была Надя. Женщина исчезла. Птицын рванулся в сторону ворот, тоже вытянул шею и почти сразу же увидел жену. Какой- то рослый мужчина держал её под руку и прямо-таки тащил в сторону главных ворот. Птицын, расталкивая зевак, побежал за ними. Кто-то схватил его за руку.
— А ну легче, Иваныч! Нормально всё. Там у выхода всегда затор, а я в заборе лазейку приметил. Ты за Надей ступай, только без лишнего шума, а я через лаз, как раз перед ними выйду. Вот и зажмём мы их с двух сторон. Никуда не денется. — Сказав это, Степан Маркович отделился от Птицына и исчез в толпе.
— Легко ему говорить: не его жену на пику посадить могут! Лишь бы всё получилось.
Птицын всмотрелся в шагавшую перед ним парочку. Он вспомнил этого мужика. Он стоял в пивнушке как раз спиной к нему. На мужчине были чёрный матросский бушлат и старые армейские сапоги. Шапку он натянул до бровей, серый шерстяной шарф закрывал всю нижнюю половину лица. «Уродство своё скрываешь, Бутко, — процедил Птицын сквозь зубы. — Ладно, скрывай, только теперь не уйти тебе».
Как и говорил Кравец, у входа преследуемая им парочка замедлила шаг. Вдвоём было непросто протолкнуться, Птицын же проскакивал меж людей бочком и почти настиг идущих впереди. Когда Надя и её спутник оказались на улице, мужчина ускорил шаг и потащил женщину в ближайшую подворотню. Птицын побежал, но парочка уже исчезла с его глаз. Он влетел в арку какого-то дома и увидел прижавшуюся к стенке Надю, лежавшего на земле мужчину в бушлате и нависшего над ним Стёпу Кравца.
Птицын подбежал к жене и схватил её за плечи:
— Всё в порядке, не ранена?
— Всё нормально. Теперь всё хорошо. — Женщина распахнула пальто, она тяжело дышала.
Птицын отпустил Надю и присел на одно колено возле лежавшего на животе мужчины. Он рванул его за одежду, перевернул и сдёрнул с лица шарф.
Первым, что увидел Птицын, были рыжие усы и небритый подбородок. Лицо мужчины было опухшим, но следов уродства у него не было. От него пахло пивом, глазки часто-часто моргали и смотрели то на одного оперативника, то на другого.
— Ты кто такой? — рявкнул Птицын, ухватив мужика за грудки.
— Васька… Васька я… Васька Бурак — это фамилия такая, — мужик запричитал. — Я здесь, на рынке, сторожем числюсь. Не бейте, мужики, я ведь ничего дурного не сделал!
— Так… — Птицын тряхнул мужика так, что он ударился головой о землю. — Откуда ты взялся, таракан ты рыжеусый, говори!
Мужик съёжился и заскулил:
— Так я что? Подошёл тут ко мне один — длинный такой, с рожей изувеченной — и говорит: «Хочешь деньжат немного срубить?» Я — само собой. Он и говорит, что граната рядом с ним разорвалась, лицо вот всё перекорёжило. Вернулся он домой, а в таком виде с женой встречаться боязно. Вдруг она как увидит, так и пошлёт его куда подальше? А лицо у него и в самом деле мерзкое — смотреть жутко! Дал мне тот длинный червонец и говорит: «Я тебе бабу свою покажу подойдёшь и скажешь: привет, мол, от Анатолия. Ты мне её в ближайший двор приведи, тут и я подтянусь. Во дворе темно и нелюдно; я лицо укутаю, поговорю с ней, что да как, ежели нормально всё, так и откроюсь. Как сделаешь — так я тебе ещё полтинничек накину за труды. Приведёшь во двор и жди. Ежели не захочет она с тобой идти или другая какая оказия выйдет, отдай ей вот это письмецо. — И рыжий мужик протянул Птицыну скомканный листок.
Тот распрямил записку и прочёл:
«Если читаешь это — значит, сдать меня решила. С этого дня ходи и оглядывайся. Теперь не капитан твой, а ты в моём списке первая».
Птицын ещё раз перечитал послание, потом скомкал бумагу и сунул её в карман. Когда они встретились глазами с женой, та отвернулась.
Глава четвёртая, в которой Сонечка Стрелкова наслаждается хорошим вокалом, а вернувшись домой, узнаёт, что гуляла не одна
С того самого дня, когда Птицын показал ей то письмо с угрозами, они с матерью не выходили из дома. Птицын обещал уладить все проблемы, однако сам постоянно пропадал на работе и ночевал через день. Соня понимала: случись что — они с матерью будут беззащитны. Она злилась на Птицына, но гордость не позволяла её просить его о помощи. Мать, после того как прочла письмо, обречённо улыбнулась Соне: «Этот человек не бросает слов на ветер. Если уж мне суждено умереть, то пусть так и будет, лишь бы он не тронул тебя». Услышав эти слова, Соня ещё раз про себя обругала Птицына и попыталась утешить мать, но та словно превратилась в живой труп. Она перестала есть, пролежала в кровати три дня, при этом почти не вставала. Соня носила матери еду в постель, но почти всё приходилось уносить обратно. Надежда Стрелкова угасала прямо на глазах. Соня проклинала отца, но, пожалуй, ещё сильнее проклинала Птицына. Он ведь её муж — почему же тогда он всё время где-то пропадает и ничего не делает?
Как-то Птицын принёс курицу, и Соня сварила бульон. Птицын взял тарелку и отнёс её жене. Соня не знала, как ему это удалось, но Птицын заставил мать есть. Когда он принёс на кухню пустую тарелку, то постарался улыбнуться Соне, но та решительно отвернулась.
— Уснула. Тебе тоже нужно поспать, — сказал Птицын. — Ты ведь просидела возле неё всю ночь. — Соня не ответила. — Понимаю, что ты сердишься, но поверь: я делаю что могу.
— И что же ты делаешь? — язвительно выкрикнула Соня. — Тебя целыми днями нет дома! Если мой папаша явится, нам ведь придётся защищать себя самим!
Соня увидела, как сжались его кулаки, он схватился за виски, что-то пробубнил себе под нос и пошёл одеваться.
— Я же сказал, что вам ничто не грозит. Очень жаль, что ты мне не веришь.
Через минуту он вышел, хлопнув дверью. Соня подошла к окну и распахнула его. С улицы доносилась музыка.
Перед подъездом, где обычно на лавочке судачили пожилые соседки, не было никого. В песочнице тоже было пусто. Только голуби важно расхаживали между луж да лохматая дворняга свернулась клубком возле прикрытого фанерой канализационного люка. Ветер колыхал развешанное на верёвках бельё, у песочницы стояла забытая кем-то деревянная лошадка-качалка.
Гармошка играла где-то совсем рядом. Соня распахнула окно, прислушалась. Через арку соседнего дома доносился тоненький мальчишеский голосок. Поёт явно кто-то пришлый — всех местных «музыкантов и певцов» Соня знала.
Обычно во дворе по вечерам одноногий сосед дядя
Гриша тенчал на балалайке и пел матерные частушки вперемешку со старинными романсами. Тётка Марья из второго подъезда тоже любила подрать горло, когда на неё, как она говорила, нахлынет. Эта пела хриплым пропитым голосом без всякого аккомпанемента про неразделённую любовь и горькую женскую судьбинушку. Остальные жители двора пели от случая к случаю, а сегодня же в их район, похоже, занесло какого-то нового. Соня обернулась и посмотрела на мать — та безмятежно спала.
Соня задумалась. Если она выйдет из дома на полчасика, пожалуй, ничего страшного не случится. Кто такой Птицын? Он ей ведь и не отец вовсе. Подумав об этом, Соня тут же вспомнила о своём настоящем отце и о его угрозах. Ей стало совестно: а вдруг именно сегодня её папаша попытается исполнить своё обещание? Она снова посмотрела на спящую мать. Лицо женщины казалось таким безмятежным. Соня схватила с полки платок, накинула его на голову, подхватила пальто и, сунув ноги в сапожки, выбежала из квартиры. Она заперла дверь снаружи на два оборота, сбежала по лестнице и поспешила в соседний двор. Здесь, возле сваленного в кучу битого кирпича и поваленного ветром ещё по весне старого тополя, собралась целая толпа.
Женщины и мужчины, в основном старики, стояли или сидели на принесённых с собою скамеечках, несколько мальчишек взобрались на поваленное дерево, чтобы лучше видеть; сам музыкант сидел на перевёрнутом ящике из-под водки и жалостливо вытягивал очередную задушевную песню. Это был кучерявый и темноволосый паренёк лет двенадцати, кареглазый и смуглый. «Цыганёнок», — тут же решила Соня. На мальчике были заломленный на затылок треух, замызганное пальтецо и огромные, перепачканные засохшей грязью ботинки. Голосок у цыганёнка был удивительно тоненьким, но чистым и громким. Мальчик пел про свою босяцкую жизнь, про лагеря и про прочую воровскую романтику. Спел про журавлей, потом про влюблённого в зечку вертухая и что-то там ещё. Так она простояла не меньше часа. Детишки слушали песни молча, старики качали головами, а женщины украдкой стирали со щёк набежавшие слёзы. В глиняной миске, стоявшей у ног маленького певца, скопилось уже достаточно монет, кто-то бросил и несколько бумажных денежек. Мальчик всем подававшим кланялся, в перерывах между песнями крестился и желал слушателям долгих лет и здоровья. Соня тоже подошла и бросила в миску пригоршню мелочи.
— Что, Сонька, нравятся тебе такие песняки? Денежку, гляжу, этому чумазому дала. — Соня обернулась и узнала говорившего. Это был пожилой мужик из их дома, которого все за глаза называли Петька Ручеёк. — А вот мент, с которым мамка твоя спуталась, этого пацанчика, пожалуй, за эти песни за уши бы оттаскал!
— С чего бы это? — спросила Соня.
— Как это с чего? Он же у нас мент, к тому же ещё и коммунист — ему, небось, песни про Родину и про товарища Сталина подавай! А тут цыган малой блатняки под гармошку шпарит. Всяко вашему менту это не по душе придётся. Только он, похоже, опять на работу свинтил. Бандюганов ловит, а вас с мамкой бросил.
Соня насторожилась.
Птицын рассказывал, что Петька Ручеёк отсидел пару лет за квартирную кражу и потом был амнистирован. В лагере ему отбили почки, и теперь этот бедолага страдал энурезом, из-за которого и получил столь позорное прозвище. Обычно Соня старалась не общаться с подобными типами, но сегодня не смогла смолчать:
— А это не его дело, какую я музыку люблю, и уж тем более не ваше! А вы чего это вдруг Птицыным интересуетесь? Или попросил кто?
— Что попросил? — не понял Петька Ручеёк.
— Что-что? Узнать, дома ли Птицын или нет.
Петька хмыкнул:
— Да больно мне он нужон, твой Птицын!
В это время цыганёнок замолчал, поднялся, подошёл ближе и снял свой треух.
— Спасибо тебе, девица, спасибо тебе, красавица! — Мальчишка хитро прищурился. — Монетку бедолаге не пожалела. Коль так — проси чего хочешь, всё исполню.
— Ты что же у нас — рыбка золотая… или колдун-чародей, чтоб любые мои желания исполнять? — спросила Соня.
Цыганёнок рассмеялся:
— Так я ж не про всё говорю, я ж про песни. Какую тебе песню спеть? Если слыхал хоть раз, так и для тебя исполню.
Соня отмахнулась:
— Ладно уж, пой, что сам хочешь. Мне всё нравится. Песни твои хоть и не все правильные, зато душевные. Грустью и теплотой от них веет.
— Ой спасибо тебе, девица! Ой спасибо, красавица! Пусть тебе жизнь слаще мёда будет, пусть день твой
светел будет, а ночь наполнится страстью жгучей! Мужа богатого и любовника пылкого…
— Фу… гадость какая! — возмутилась Соня, но тут же рассмеялась.
Цыганёнок пригнулся и прошептал так, чтобы никто, кроме Сони, его не услышал:
— Дай-ка, красивая, ещё пару монет, я тебе ещё кое- что шепну.
— Что шепнёшь? — насторожилась Соня.
Она тут же достала свой тряпочный кошелёчек, отыскала в нём ещё гривенник и бросила его в миску. Цыганёнок прошептал, указав глазами в сторону:
— Видишь вон того мужика, что у мусорного бочка стоит? — Соня покосилась и увидела возле мусорного бочка грузного пожилого мужчину с пышными усищами, грызущего зелёное яблоко. — Он с тебя уже почти час глаз не сводит. Не просто так он тут, уж мне поверь. За тобой он следит, так что остерегись.
Соня не удержалась и поглядела на преследователя уже открыто.
Мужчина тут же отвёл взгляд, потом вообще отвернулся и отошёл за полуразрушенный сарайчик. Соня сунула кошелёк в карман и побежала к дому. Когда она вбежала в арку и оказалась в своём дворе, то ужаснулась. У подъезда в одном халате стояла мать и испуганно озиралась по сторонам. Волосы женщины были растрёпаны, рот приоткрыт.
— Мама! Зачем ты вышла? — крикнула Соня. Она подбежала к матери, схватила её за руку и поволокла в подъезд.
— Я проснулась, а тебя нет… нет нигде, — безжизненно глядя на дочь, сказала мать. — Куда ж ты подевалась? Я чуть с ума не сошла.
— Да куда ж я денусь? Я ж не маленькая уже, — лепетала Соня, сдерживая слёзы.
— Мне приснилось, что он тебя забрал.
— Кто «он», мама?
— Твой отец. Он пришёл за нами. Он здесь. Я это чувствую, — словно безумная, бормотала мать.
— Мама, пойдём. Никого здесь нет. — Соня тащила мать к подъезду.
Они поднялись на свой этаж, и Соня замерла.
Дверь их квартиры была приоткрыта.
— Мама, ты дверь запирала?
— Я не помню, — виновато сказала мать. Её взгляд стал немного проясняться, лицо начало обретать прежние черты. — Я как увидела, что тебя нет, так и позабыла обо всём. Главное — ты жива.
Внизу хлопнула дверь — кто-то вошёл в подъезд. Соня втолкнула мать в квартиру и заперла дверь на задвижку. Похлопав себя по карманам, Соня не смогла найти ключ. Она махнула рукой и прошла в комнату.
Усадив мать на стул, Соня бросилась на кухню.
— Я поставлю чайник.
У плиты стоял высокий брюнет с изувеченным лицом. Холодные глаза смотрели из-под тёмных бровей, рот искривила улыбка.
— Ну здравствуй, доченька! Давненько не виделись! Узнаёшь папочку?
Соня попятилась, но мужчина сделал шаг вперёд и ухватил девушку за руку.
— Не спеши, милая. Пойдём, обрадуем мамочку.
Мужчина толкнул Соню — та запнулась о порог и влетела в комнату, упав на колени. Мужчина вошёл следом, Сонин слух резанул оглушительный крик:
— Нет!!! Не смей… не смей трогать моего ребёнка!!!
Мать бросилась к Соне и закрыла её собой. Мужчина рассмеялся.
— Я вижу, мамочка не рада. Чего ж так, ведь наконец- то вся семейка в сборе? — Он опустился на стул, откинулся. — Сонька, принеси пожрать, а то что-то я оголодал малость.
Соня посмотрела на мать, та кивнула. Девушка ушла на кухню.
— Я там у вас картошку видел… и хлеб. Ещё солонку не забудь! — крикнул мужчина вслед. — Люблю хлебушек в солонку помакать. Или не желаете меня хлебом- солью потчевать? Но мы это поправим.
Соня взяла кастрюлю, прямо на неё положила краюху хлеба и, не найдя солонки, насыпала целую гору соли в обычную миску.
Пусть подавится, гад!
Соня вернулась в комнату, поставила на стол еду — отец принялся жадно есть. Когда кастрюля с картошкой опустела, Соня хотела убрать со стола, но отец схватил её за локоть и притянул к себе:
— Красавицей выросла! Это хорошо. Ну обними папулю…
Соня ударила мужчину по щеке. Тот побагровел и ткнул девушку кулаком в живот. В этот момент мать бросилась вперёд и заорала что есть мочи:
— Не трогай ребёнка! Убирайся… убирайся из нашего дома, урод!
Кто-то ударил в дверь, послышался треск. Соня вспомнила, что заперла дверь лишь на маленькую задвижку. Мать снова закричала. От второго удара дверь распахнулась, и кто-то вломился в комнату. В этот момент отец подскочил к Соне и ударил девушку кулаком. Теряя сознание, Соня рухнула на пол.
Без сознания она была лишь несколько мгновений.
— Девочка моя, очнись, милая! Теперь всё будет хорошо, — послышалось откуда-то издалека. Соня открыла глаза — мать стояла рядом и вытирала ей лицо влажной тряпкой.
— Где он? — прошептала Соня.
Из кухни послышалось журчание воды. Соня вопросительно посмотрела на мать.
— Птицын? Он всё-таки вернулся, не бросил нас?
— Нет, это не он. Но Володя нас действительно не бросал. Это Георгий Игнатьевич, — ответила мать. — Володя его попросил за нами приглядывать. Как видишь — не зря.
Струя воды утихла, и в комнату вошёл тот самый усач, которого так ловко вычислил цыганёнок-гармонист. Лицо у мужчины покраснело, глаза слезились и были усыпаны красными прожилками. В руках он держал мокрое полотенце. Мужчина прошёл в комнату и уселся за стул.
— Корниенко, — представился усач. — Можешь звати мене дядею Жорою.
Он вытер лицо полотенцем и фыркнул.
— А где этот? — спросила Соня.
— Утёк, падлюка, завсим утёк…
— Георгий Игнатьевич, оказывается, за нашим домом уже второй день следит, — принялась объяснять мать. — Он с одним из соседей договорился, у него и ночевал. А потом с самого утра в окошко за двором наблюдал. Когда ты из дому вышла, он за тобой пошёл. Когда отец тебя ударил, он крик мой услышал и дверь вышиб. А отец твой ему горсть соли в глаза бросил.
— Якобы ти, доню, силь не розсипала, я б его зловив. Ей-богу б зловив.
— А что цыганёнок тот, что песни пел? Он тоже как- то со всем этим связан?
— Немає, дочка, вин звичайний спивак. Якби ти його писни не заслухалася, дивись батяня твий и не сунувся б в будинок. А так полиз, але, думаю, що ми тепер його сильно налякали..
Через час или чуть больше Птицын с Кравцом и Трефиловым приехали на служебной «Эмке». Они опросили соседей и парнишку-цыганёнка, но никто ничего нового не рассказал. Один лишь Петя Ручеёк, схлопотав от Птицына увесистую оплеуху, сказал, что видел, как из подъезда выбегал крупный мужчина. Также Петя поведал, что мужик тот скрылся в подворотне и был таков. Дальнейшие расспросы ни к чему новому не привели.