«Внимание! Внимание, говорит Москва!..
В течение дня наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Особенно ожесточённые бои происходили на Калининском и на одном из участков Юго-западного фронта…»
От Советского Информбюро: вечерняя сводка от 17 ноября 1941 г.
Куйбышев, конец ноября 1941 г.
Глава первая, в которой Птицын попадает в довольно неприятное место
Железная дверь, потрескавшаяся плитка на стенах и ржавые разводы под потолком не вызывали у Птицына особо неприятных ощущений. Их вызывали шесть металлических каталок на колёсиках, которые стояли вдоль стены. На четырёх из них лежали накрытые окровавленными простынями трупы.
Юрий Владимирович Дымов — главный судмедэксперт Управления, которого за глаза все называли Юрик Жмурик, — был довольно молод, плечист и абсолютно лыс. Сегодня он, как обычно, облачён в застиранный халат, резиновые перчатки и прорезиненный фартук, на котором просматривались бурые пятна.
Запах формалина бил в нос так, что приступы тошноты вызывали лёгкие спазмы в груди, Птицын сразу же встал поближе к окну, но облегчения это не принесло. В морге ему приходилось бывать довольно часто, но он по-прежнему всякий раз ощущал здесь себя неуютно: лоб покрывался влагой, коленки слегка подрагивали. Многие к такому привыкают, но он почему-то так и не смог. Даже Антон Трефилов в морге никогда не тушевался, а Птицын робел, хотя и всячески пытался это скрыть — плохой пример для подчинённых.
— Вот он, красавец. Отбегался, — усмехнулся Дымов, откидывая простыню с трупа, который лежал чуть левее остальных. Взору Птицына открылось посиневшее тело с неестественно выдвинутым вперёд подбородком и уже почерневшими входными отверстиями от пуль.
«Правое подреберье, грудь, шея и плечо, — отметил Птицын про себя. — А он не побежал — встретил, как говорится, опасность грудью. Хотя это и не удивительно».
— Это наган, — продолжал Дымов, указывая на плечо, — а это — автоматной очередью прошило.
Дымов откинул простыни с остальных, однако Птицын посмотрел на другие тела лишь мельком и снова уставился на крупное тело Павла Кастерина.
— Столько за ним гонялся, а радости особой нет. Сам его, суку, пристрелить хотел, а вон оно как вышло, — усмехнулся Птицын.
— Подумаешь: не сам убил, — философски заметил Дымов, — всё равно радоваться должен. Он ведь, помнится, твоего парнишку пристрелил.
Птицын вздохнул. Перед глазами тут же всплыли печальные глаза Ларисы и деревянный пистолет Ванечки. При первом удобном случае нужно будет заскочить к Янчиным — отчитаться.
— Расскажешь, как всё было, а то я как только услышал, так сразу к вам, — сказал Птицын. — Не терпелось поскорее этого субчика увидеть.
Дымов отошёл от кушеток, уселся за стоящий перед окошком стол, на котором были свалены инструменты, подвинул к себе пустую консервную банку, служившую ему пепельницей, и закурил. Запах дыма, к которому Птицын так привык, на этот раз только усилил тошноту.
— Тебе бы лучше, конечно, у Корнилова это узнать, — как бы между прочим заметил Дымов. — Он ведь у нас там был, а я что? Пульки вынул, в теле поковырялся да отчёт состряпал.
— Не хочу я Корнилова дёргать, лучше ты расскажи.
— Злишься на него, а чего? Одно ведь дело делаем. -
Видя, что Птицын начинает заводиться, Дымов замахал руками. — Ладно-ладно, короче… Женщина в дежурку позвонила ночью — сказала, что напротив её дома магазин грабят. Видела она, как грузовичок к заднему входу подкатил и из него народец вывалил. Эти ухари чем-то замки вскрыли — и внутрь. Бабёнка сознательная попалась — сразу к телефону. И тут на тебе — Корнилов наш собственной персоной в дежурке сидел! По своим каким-то делам зашёл. Так вот… Он как услышал про магазин — у дежурного трубку вырывал и сразу за дело. Не будь его у аппарата — пока бы дежурный всё записал, то да сё. А Корнилов сразу приказал дежурный взвод на место направлять, и срочно, а сам с двумя нашими в машину — и туда. Подъехали они к магазину, баба та, что звонила, их у магазина встретила (вот же безбашенная — не побоялась). Показала, что да как.
В общем, я не знаю, как там они управились, но вроде как машину у главного входа поставили — та фарами светила, — а сами с запасного входа да у окон расположились. Корнилов в рупор кричит: ну там, дом окружён и всё такое. Вся округа на ушах. Кругом дома — свет позажигали. Бандюганы переполошились, паника у них случилась. Один из задержанных потом рассказал, что Паша даже в одного из своих пальнул, а ещё один бандит родным убитому оказался. Вон тот. —
Дымов указал на один из трупов. — Бах… и в Кастета стрельнул. Видишь, дырочка от пистолетной пули…
— Вижу-вижу, без подробностей рассказывай. — Птицыну не терпелось узнать финал.
— Одним словом, пошла у них пальба меж собой, потом все к выходам рванули, а там свет, крики да стрельба. В общем, пока суд да дело, взвод автоматчиков прибыл — и тут такое началось!
— Я слышал, что двое всё-таки ушли? — уточнил Птицын.
— Вроде да, говорю же: у Корнилова бы тебе спросить.
— Спрошу… потом. Ты сейчас, что знаешь, говори.
— Получается, что двое ушли, один в камере, а эти четверо туточки, — провёл подсчёт Дымов. — Короче, Корнилов с двумя операми против семерых бодался. Молодцы они, конечно! Промедлили бы хоть чуть- чуть — ушли бы гады, атак…
— Главное, что Кастета грохнули, — подвёл итог Птицын. — Ну-ну. Ладно, ясно тут всё. Пойду я.
Птицын покинул морг и вышел во дворик. В нос ударил долгожданный запах свежести, щёки ласкал падающий снежок. Короче, одна гора с плеч свалилась. Не так он себе это представлял, но всё равно хорошо, что Кастет отбегался.
Птицын дошёл до управления и сразу направился к кабинету Еленина. Когда он вошёл, начальник Управления зависал над какими-то бумагами, которые ему одну за другой подавал Миша Стёпин. Оба встретили Птицына улыбками.
— Слыхал новость? — радостно воскликнул Еленин.
— Про Кастета? Слыхал. Вот только что из дымов- ских подвалов выбрался. — Птицын грузно опустился на стул, налил себе воды.
— Что, Владимир Иванович, старого знакомого навещать ходили? — довольным тоном поинтересовался Стёпин.
— Чего? — Птицын сдвинул брови.
— Ну, вы же говорите, что от Дымова идёте, — значит, на Кастета ходили смотреть. Авы ж с ним за всё время, пока его ловили, уж чуть ли не породнились.
Птицын сжал кулаки и поставил стакан на стол, едва не расплескав воду.
— Григории, заткни свою шавку, не то я сам ему язык вырву!
Стёпин, хмыкнув, отвернулся и сунул Еленину очередную бумагу.
— Когда ж вы прекратите эти свои склоки? Как бабы, ей-богу, — сказал Еленин устало. — Мишка, ну зачем ты его достаёшь?
— А что я? — с деланным удивлением отвечал Стёпин.
— Владимир Иванович наш вон сколько Кастета выслеживал, а Корнилов за пару дней справился. Кстати, вот рапорт на награждение. Корнилову за обезвреживание особо опасной банды — грамота, подчинённым его — благодарности. Может, лучше премии им выписать? Как вы считаете, товарищ майор?
Еленин с запалом фыркнул:
— Нет у меня сейчас денег! Так что обойдёмся благодарностями и грамотой.
— А ты Корнилову орден справь, раз денег нет, — сказал Птицын. — Пиши представление — и в Москву: так, мол, и так, в считаные дни обезвредил особо опасных головорезов, проявил героизм, находчивость и всё такое. Орден ему за это, никак не меньше! Я тут носился за Пашкой как собака бешеная, высунув язык, а Корнилову всё на блюдечке поднесли…
— А вам завидно, — снова съязвил Стёпин.
— Конечно завидно. Может, тогда Корнилову диверсантов наших поручим? — Птицын вопросительно уставился на Еленина. — А что, Корнилов-то у нас теперь лучший — не я. Вы же сами говорили, что диверсантов нужно лучшим поручать. Дело-то ответственное.
— Кстати, и верно, — не унимался Стёпин. — Владимир Иваныч у нас и Кастета на этой неделе не поймал, и майора этого немецкого. Точно-точно, Корнилову их всех-тогда и результат будет!
Птицын с трудом удержался, чтобы не запустить в Стёпина стаканом.
— Довольно, — сказал Еленин строго. — Чего у тебя, Володя? А ты… — майор погрозил Стёпину кулаком, — если ещё что ему обидное скажешь, я тебя вот… папкой по башке огрею! Сам огрею, слышишь меня?
Еленин закрыл папку с документами и улыбнулся, косясь на Птицына.
— Разрешите идти, товарищ майор?
— Топай. — Еленин откинулся на спинку стула. — Так чего тебе, Володя?
— Знаешь, что я тут подумал? Шутки шутками, а вот если ты действительно решишься в Москву написать… ну, представление на Корнилова и прочих, — ты бы и про Янчина моего не забыл. Нагрудный знак там, или медальку, а?..
Еленин покачал головой.
— Подумаю, Володя. У тебя всё, а то мне в Москву докладывать сегодня? В том числе про диверсантов наших, будь они неладны!
Птицын встал и вышел из кабинета. На Стёпина он даже не посмотрел.
Когда он вышел на улицу, его там ждали. У росших вдоль дороги кустов стояла Люба.
Этой ещё чего неймётся?
Птицын подошёл к своей бывшей жене и сухо поздоровался.
— Как дела? — вместо «здрасьте» пропела Люба.
— Нормально. По твоим делам пока никаких новостей, но люди в этом направлении работают. Будет что известно про твоего Пашу- я позвоню.
Брови женщины приподнялись.
— Видишь ли, Володенька… А не нужно больше ничего узнавать.
— То есть как это не нужно? — удивился Птицын.
— А вот так не нужно. Ты же говорил, что у Паши шансов никаких, а если узнают, что мы с тобой за него хлопочем…
— Хлопочем? Мы с тобой?
— Короче, я решила больше не хлопотать по поводу Паши — вот и всё. Арестовали — так арестовали.
— Но он же твой муж.
— Я подала документы на развод, — выпалила Люба.
— Ах вон оно что! — Птицын хмыкнул. — Ну а с квартирой тогда как?
— Чёрт с ней, с квартирой этой! Не до неё. У меня сейчас другие планы.
— Это какие же, позвольте узнать?
— Это, конечно, не твоё дело, но… Андрей разводится с женой, так что… — Женщина пожала плечами.
— Андрей — это тот твой коммендатурский?
— Пока ещё не мой, но всё может быть. Одним словом, Паша мне больше не интересен. У меня новая жизнь, и твоя помощь мне больше не нужна. — Люба прижала сумочку к груди и огляделась. — Ну что, пока?
— Пока-пока. Обращайтесь, если что.
Люба повернулась и быстро зашагала вдоль припорошенных снегом кустов. Глядя вслед уходящей женщине, Птицын усмехнулся:
— Прямо гора с плеч — вторая уже за день. Вот радость-то какая!
Глава вторая, в которой Соня Стрелкова убеждается в том, что недостаточно сильные руки — это не всегда плохо
— Посмотрите, девушка! Чистый шёлк! Посмотрите! Ну посмотрите же! Если хотите примерить, так мы это быстро организуем! — Симпатичный вихрастый парень с плутоватыми глазками попытался приложить платье к Сониным плечам.
Соня тут же отступила, боясь прикоснуться к платью. А ведь оно голубое — её любимый цвет. Парень подался вперёд, и Соня невольно прикоснулась к гладкой ткани. Гладкой, как отполированный гранит.
— А сколько стоит?
— Для вас… — Он назвал цену. Она была не так уж и высока. Шелка наверняка в последнее время брали
плохо. Соня покачала головой. — Берите, не пожалеете, а в этом наряде вы будете похожи на кинозвезду!
— Спасибо. Я подумаю. — Она поспешила уйти, потому что на лице парня тут же появилась недовольная гримаса. Зачем спрашивала — денег же всё равно нет!
Сказал же такое: «кинозвезду»! Соня представила себя в голубом шёлке и поношенных туфлях — единственных, которые у неё остались после переезда.
В позапрошлое воскресенье Игорь Левин приглашал её в театр. Игорь был старше Сони на пару лет, и все её одноклассницы прямо-таки сохли по нему. Соня не была поклонницей Игоря, которого считала заносчивым пустозвоном. Однако, когда Игорь пригласил на спектакль именно её, Соня решила, что пойдёт, — хотя бы для того, чтобы позлить своих подружек. Позже, придя домой, она так волновалась и спешила, что прожгла утюгом своё единственное приличное платье. Когда Игорь пришёл, Соня вышла на порог и сказала, что заболела. Если Игорь и был расстроен, то не подал виду. Сегодня Соня рассуждала, что, если бы у неё тогда было это платье, она непременно бы приняла приглашение Игоря. Но все свои сбережения она потратила на лекарства для матери, а просить денег у Птицына не стала.
Сегодня на рынке было не особенно людно. Тем не менее вокруг ходили люди, где-то вдали играла музыка. Мальчишки-беспризорники шастали там и тут. Соня плотно прижала к груди старенькую сумочку из искусственной кожи и двинулась вдоль рядов.
Почему она пришла сюда, она и сама не знала. Птицын запретил ей куда-либо отлучаться, кроме института и ближайшего магазина, но сидеть дома с матерью больше не было сил. К тому же он ей не отец. А её родной отец… Вот с ним-то ей сейчас никак нельзя было встречаться. Соня прошлась вдоль рядов, в которых продавали туфли, валенки и кирзовые сапоги. Пару раз она приглядела неплохие босоножки, но прицениваться, а уж тем более мерить их она не стала. Пренебрежительный взгляд того вихрастого, который предлагал ей платье и назвал её кинозвездой, всё ещё заставлял Соню плотно стискивать губы. Когда она дошла до забора, ей хотелось пройтись по другому ряду, но вдруг Соня резко повернулась и двинулась к выходу. «Хватит! Пора домой, а то вдруг этот явится, а мама дома одна!»
Какой-то парень задел её плечом. Соня тут же с силой прижала к груди сумку. Сумка была тяжёлой, но ни денег, ни кошелька в ней не было. То, что накануне она положила в сумку, одновременно и пугало девушку, и придавало ей уверенности.
Соня посмотрела на свои часики — наверное, мама ещё спит. Или нет…
Ноги сами понесли её вправо, и вскоре девушка вышла на театральную площадь. Она подошла к афише. Сегодня здесь давали Шекспира — «Сон в летнюю ночь». Соня едва не разрыдалась. Она простояла у афиши минут пять, и тут её кто-то окликнул. Девушка повернулась. Неподалёку стоял довольно пожилой мужчина в пенсне. В руке он держал самшитовую трость.
— Кто вы? Что вам нужно? — спросила Соня.
— Любите театр, моя милая? — Мужчина приветливо улыбался.
— Вам-то какое дело? — Несмотря на то что мужчина выглядел довольно безобидно, Соня почувствовала, что колени её подрагивают.
— Разумеется, никакого. Просто вы очень похожи на мою дочь. Юленька была страшной театралкой. — Мужчина достал из кармана платок и вытер им уголки глаз. — Ветер. Слезятся что-то — вы уж простите.
Соня тут же почувствовала некоторое облегчение. Если бы этого мужчину прислал отец, то вряд ли он бы выглядел интеллигентом. По словам матери, отец был груб и не мог общаться с теми, кто интересуется театром.
— Что случилось с вашей дочерью? — спросила Соня.
— Война, милое дитя. Война… — Незнакомец снова поднёс платок к лицу и громко высморкался. — Какой ужас! Всё это так страшно!
— Понимаю, — сказала Соня.
— Знаете что? Я видел, как вы на рынке выбирали себе платье. Скажите: вам ведь понравилось то голубое, которое вы так долго разглядывали?
— Вы что, следили за мной? — Соня снова вся сжалась.
— Я увидел вас на рынке и невольно пошёл за вами. Простите мою навязчивость, но вы так похожи на Юленьку! А тут ещё, когда я увидел, что вы смотрите на афиши…
— До свидания. И не смейте за мной идти! — Девушка резко повернулась и хотела уйти, но незнакомец жалобно простонал:
— Платье… То, платье, что вам так понравилось, — у моей дочери было такое же.
Соня замерла и пристально посмотрела в глаза собеседнику.
— И что вы хотите этим сказать?
— Юленьки больше нет, а вам оно так бы подошло! Я хотел бы, чтобы вы его носили. Да-да. Именно вы.
— Хотите продать мне платье?
— Полно вам! Я не торгую одеждой. Я готов подарить вам его. Прошу вас: примите его в память о моей погибшей дочери!
Соня засомневалась.
— Но ведь такое платье стоит недёшево…
— Полно вам! Я не продаю вещи своей дочери, а вы будете в нём блистать! Примите от меня его. Я живу тут, совсем рядом…
— К вам в квартиру я не зайду, — резко отрезала Соня.
— Как скажете. Как скажете. Идёмте же скорее! Вы можете постоять возле подъезда, а я поднимусь наверх и вынесу вам свой подарок.
Пока они шли через дворы, Соня ругала себя за беспечность. Но при этом успокаивала себя как могла. Глупо было бы отказываться от такого подарка. К тому же дом, в котором жил её новый знакомый, действительно находился совсем рядом. Они добрались до места за пятнадцать минут.
Мужчина в пенсне зашёл в подъезд и через десять минут выглянул в окошко второго этажа.
— Простите, позабыл ваше имя! — крикнул мужчина.
— Софья. Можно просто Соня, только я вам себя не называла!
— Очень хорошо, Сонечка! Может, всё-таки подниметесь? Я тут в шкафу обнаружил две пары замечательных туфелек и ещё кое-что. Двенадцатая квартира. Поднимайтесь.
Соня, подумав буквально ещё одно мгновение, вошла в подъезд и вбежала по лестнице на второй этаж. Когда она вошла в квартиру, кто-то схватил её за руку и толкнул вперёд. Соня оказалась в уютной комнатке. Её недавний знакомый стоял у окна и теребил свою трость. Он тут же подошёл к журнальному столику и включил патефон.
— Если вы будете кричать, вас услышат не сразу. Ваш первый крик сольётся с музыкой, а второй вам вобьют в вашу глотку. Простите мою вынужденную ложь. Ничего личного. А теперь я вас оставлю. — Мужчина прошёл мимо ошарашенной девушки и вышел из квартиры.
Только после этого Соня обернулась и посмотрела на того, кто её толкнул.
Обезображенное выстрелом лицо казалось ужасным. Мужчина смотрел бесстрастно, в его руке был пистолет.
— Здравствуй, дочь! Вот мы и снова свиделись!
Она представляла себе его именно таким — твёрдым и холодным как гранит, тёмные брови, острый как клинок взгляд карих глаз. На отце было серое пальто, застёгнутое на все пуговицы; кепку мужчина надвинул на самый лоб, на пальцах красовались синие наколки.
— Ты меня убьёшь? — Соня прижала сумку к груди, словно хотела ею прикрыться.
Мужчина усмехнулся и помотал головой:
— Мне нужны твой Птицын и твоя мать, — сказал он бесстрастно. — Понимаю, что ты не станешь мне помогать, но когда твоя мать получит записочку о том, что её ненаглядная Сонечка у меня… Она прибежит, и очень быстро прибежит. А потом наступит очередь вашего ментяры.
Соня огляделась по сторонам.
— Это твоя квартира? — спросила она, стараясь хранить самообладание. Несмотря на показную браваду, Соня понимала, что голос её дрожит. Бутко усмехнулся и помотал головой. Соня задала очередной вопрос: — А этот, с тростью, — он кто? Тогда, когда Птицын тебя выслеживал на рынке, тебе тоже кто-то помог. Теперь вот этот… У него правда была дочь?
Бутко негромко рассмеялся.
— Этого типа мы зовём Беня Кукольник. Ты забываешь, детка: я сидел, и среди блатных у меня много приятелей. Я делал одолжения им — они делают одолжения мне. Я попросил Беню привести тебя сюда — он привёл. А что уж он там тебе наплёл — мне про то знать не особо интересно.
В голове Сони крутились разные мысли. Она долго готовила себя к этой встрече — и вот она состоялась. Страх куда-то вдруг исчез, уступив место решительности. «Положи пистолет! Пожалуйста, положи пистолет!»-молила она про себя.
— А пистолет тебе зачем? — спросила девушка вслух. — Боишься меня?
Мужчина рассмеялся, подошёл к окну и выглянул в него.
— Пистолет мне понадобится, когда сюда явится ваш мент, а пока могу и убрать… — Он бросил пистолет на кровать, а когда повернулся, то тут же застыл от изумления. — Откуда это у тебя?
Соня стояла спиной к стене; пальто девушки распахнулось. В правой руке она держала огромный пистолет. Девушка бросила на пол сумочку, из которой только что достала оружие, и взяла пистолет двумя руками. Щёлкнул курок.
— Ты спрашиваешь откуда? Его мне дал тот самый мент, на которого ты, папочка, устроил охоту!
Соня стояла, чуть расставив ноги, ствол смотрел прямо в грудь Анатолию Бутко — человеку, который был её отцом. Однако Соня не чувствовала ни угрызений совести, ни страха. Бутко нервно рассмеялся:
— И что? Убьёшь родного отца?
— Убью, — процедила Соня сквозь зубы. — Если дёрнешься, убью.
В подъезде хлопнула дверь. Соня обернулась. В эту же секунду Бутко бросился к дочери. Грянул выстрел.
Соня почувствовала боль в запястье. Услышала, как пистолет упал на пол. Удар ногой пришёлся бы в лицо, но она успела прикрыться руками и зажмурилась. Когда она открыла глаза, то увидела отца. Тот опирался на стол и держал в руке выроненный ею пистолет. На сером мохеровом свитере, в который был одет отец, красовалось огромное бурое пятно.
— Подстрелила-таки. — Мужчина улыбался. — Моя девочка! Смелая! Жаль, что придётся тебя убить. А ведь я не хотел.
Мужчина покачнулся, ухватился за край стола второй рукой, едва-едва не выронив оружие. Однако всё же вскинул руку с пистолетом. Глаза Анатолия Бутко смотрели не на Соню, а будто бы сквозь неё. Однако дуло пистолета было направлено в грудь девушки.
— Девочка моя… Умничка моя… — прохрипел Бутко свои последние слова и нажал на курок. Послышался щелчок… Когда Анатолий Бутко рухнул на землю, Соня выдохнула, но не потому, что боялась услышать грохот выстрела, а потому, что поняла: дело сделано.
Тем вечером, после того как Корниенко, выбив дверь, вломился к ним в квартиру и спас от разъярённого папашки, матери стало плохо. Сначала разболелась голова, потом поднялась температура. Всю ночь
они с вернувшимся к тому времени Птицыным отпаивали мать чаем с малиной, делали компрессы и парили ноги. После того, как мать прошиб пот и она уснула, Птицын отправился на работу, запретив Соне выходить из дома, пока он не вернётся.
Когда он снова пришёл, был уже вечер, и мрачная луна своим бледным глазом заглядывала в окно. Птицын принёс с собой бутылку беленькой и выпил её почти целиком. Пока он пил, Соня сидела возле матери, которой снова стало плохо. Когда мать снова уснула,
Соня прошла на кухню.
— Чего ещё? — спросила она, когда Птицын уставился на неё помутневшим взором.
— Чего? Отчитали меня сегодня и строго-настрого запретили к вам охрану приставлять! Вот чего. Никто из наших теперь вас с мамкой стеречь не станет, так что мне теперь, наверное, уволиться придётся из органов. — Птицын встал, принёс ещё одну бутылку и налил ещё пол стакана.
— Это ещё зачем? — Соня села напротив.
— А что мне делать? Этот гад, папка твой, обещал ведь мамку того… — Он опрокинул в себя стакан, занюхал рукавом. — Так что буду теперь охранять вас сам.
— Может, хватит тебе, а то из тебя сейчас защитник никакой, — сказала Соня с укором и потянулась за бутылкой. — Дай-ка сюда да спать иди.
Птицын ухватился за горлышко бутылки.
— Не тронь! — крикнул он довольно грубо, но тут же сменил тон. — Надо мне это сейчас, дочка. Очень надо.
— Всё ещё убиваешься из-за того, что не сам за своего Янчина отомстил?
— Я слово Лариске дал, а получается, что не сдержал.
— Странный ты! Твой бандит мёртв, банда уничтожена — чего ещё нужно? Поймали бы твоего Пашу, если бы ты за ним столько времени не бегал. Не узнал бы, что они за люди, какие у них привычки, какие хитрости. Ты ведь всё это про них накопал?
— Ну я…
Соня встала и поставила на огонь кастрюльку с остатками вчерашних щей.
— Выпей ещё немного, и хватит. Надо думать, что с папашей моим делать, а не в глотку заливать.
Когда щи погрелись, Соня вылила их в тарелку и поставила перед Птицыным. Птицын выпил ещё полстакана и стал хлебать щи. Когда тарелка опустела, он достал из кармана скомканный клочок бумаги.
— Вот она, записочка его. Не меня первым — её, гад, хочет угробить! Не-е-ет, уволюсь! Сегодня же рапорт напишу.
Соня убрала пустую тарелку в раковину и сказала твёрдо:
— Не надо увольняться.
— Почему это не надо?
— Я сама мать стеречь стану.
Птицын рассмеялся:
— Ну-ну!
Соня продолжала с серьёзным лицом:
— Я не просто мать охранять стану, а грохну этого козла! У тебя же есть оружие.
— Какое оружие? — Птицын насторожился.
— Дай мне свой пистолет, а там я уж как-нибудь да что-нибудь. Нас в школе с оружием обращаться учили. Я даже стреляла как-то в тире. Два выстрела из трёх в цель. Если придёт папочка, то точно пулю схлопочет!
Птицын стукнул кулаком по столу:
— С ума сошла?
Соня вскочила и нависла над столом.
— Пистолет давай! Не дашь — так я сама возьму, когда спать завалишься!
Птицын рассмеялся, потом встал, пошатываясь, прошёл в коридор и вернулся с кобурой.
— Ну держи. — И он положил на стол табельный ТТ.
— Ого, здоровенный какой, а поменьше нет? — Соня взяла пистолет и тут же снова положила на стол.
— С собой нет, так что бери этот.
— Так если не с собой — может, другой принесёшь? — В голосе Сони появились молящие нотки.
— А если твой папаша сегодня заявится? Я уйду, а он тут как тут! К тому же тот, другой пистолет — он же неучтённый. Я его на работе не держу. У приятеля он одного в загашнике хранится, за ним три часа ехать. Три часа туда, три обратно, а ты тут без оружия…
Птицын откровенно издевался, Соня насупилась.
— Давай этот. — Девушка снова схватила пистолет. — Где тут предохранитель?
— А нет у него предохранителя.
Соня дёрнула затвор — тот не поддался.
— Да давай же…
Птицын вырвал пистолет и дослал патрон.
— А говорила, что мастер!
— Не мастер, но как-нибудь управлюсь, — упрямо прошипела Соня. — Я, конечно, из другого стреляла… поменьше.
Птицын вздохнул и на этот раз улыбнулся.
— Может, хватит? Довольно ерундой заниматься! — Он уже хотел убрать пистолет в кобуру, но девушка буквально вырвала оружие из рук мужчины.
— Ничего не довольно! Сказала, что управлюсь, — значит, управлюсь! — Она уже вся горела от возбуждения.
Из спальни послышался глухой стон.
— Ты потише давай, а то мать разбудишь! — Птицын перешёл на шёпот, он вроде бы как немного протрезвел. — Увидит мать, чем мы тут с тобой занимаемся, — голову мне оторвёт!
Соня тем временем двумя руками вскинула пистолет и навела его на висевшие на стене часы. Руки ходили ходуном, мушка упорно не хотела застывать напротив цели. Соня положила палец на спусковой крючок, и Птицын тут же вырвал оружие из рук девушки.
— Вообще-то, он заряжен. Видала, как у тебя руки трясутся? Страшно?
— Ни капельки не страшно, просто тяжёлый очень.
— Так дело не пойдёт. Увидит твой папашка, как руки у тебя трясутся…
Соня от радости сияла. Похоже, она всё-таки добилась своего. Ещё немного — и он согласится. К величайшей радости Сони, Птицын вынул из рукоятки магазин и протянул пистолет девушке.
— Вот так попробуй.
— Так гораздо лучше.
— Лучше, не лучше, — проворчал Птицын. — Так, конечно, ненамного легче, но хоть что-то.
— А как же теперь… без патронов-то? — забеспокоилась Соня.
— Есть там один патрон — в стволе. А ну гляди. — Птицын отвёл пистолет в сторону, придержав курок, и нажал на спусковой крючок. — Вот так ставят на предохранительный взвод.
Он отдал пистолет Соне.
— Теперь сама попробуй отвести курок назад… Так… Молодец. Теперь пистолет готов к стрельбе.
Птицын опять взял у девушки пистолет, снова поставил на предохранительный взвод и сказал:
— Конечно, так носить пистолет очень опасно…
— Как так?
— С патроном в стволе. Но раз ты сама дослать патрон не можешь… Одним словом, смотри не нажми на спуск, а то кого не того пристрелишь. И помни: достала, отвела курок назад — и стреляй. И если уж будешь стрелять, то не промахнись — ведь у тебя будет лишь один выстрел.
Сейчас Соня стояла и улыбалась. Она не промахнулась, а то, что в пистолете был лишь один патрон, — это очень хорошо. Слабые руки — это, конечно, не слишком хорошо, но иногда…
Когда Соня отперла дверь своим ключом, ей показалось, что дома все спят. Она на цыпочках прошла на кухню и включила свет.
— А вы чего в темноте?
Птицын и мать сидели за столом.
— Электричество экономим! — усмехнулся Птицын. Перед ним на столе лежал исписанный листок. — Всё, решился я. Вот рапорт — ухожу из милиции. Пашку Кастета, которого я столько времени ловил, убили, почти всех членов банды взяли, а с диверсантами этими наши ребята и без меня справятся. Любка моя сегодня обещала от меня отстать. Не насовсем, конечно, — на время, но всё же… — Птицын вздохнул и с печальной улыбкой посмотрел на жену. — Так что сегодня две горы уже с моих плеч свалились. Будем вместе теперь, а если ваш Бутко явится…
Соня подошла и положила из сумочки на стол два пистолета.
— Что это? — воскликнула мать.
— Пистолеты, — как бы между прочим сказала Соня.
— Один я ей дал. — Птицын поморщился и виновато посмотрел на жену, — а вот второй…
— Ты?! Дал ей свой пистолет?! — Надя в ужасе всплеснула руками.
— Подожди, жена. — Птицын строго посмотрел на Соню. — А второй-то чей?
— Второй — папашки моего. Он маленький — вот из таких мы в тире стреляли. Можно, я его себе оставлю?
— Ещё чего! — не унималась мать.
— Подожди, если этот пистолет принадлежал твоему отцу — значит, Анатолий Бутко…
Соня зло рассмеялась.
— Да-да. Это получается, что уже третья гора с твоих плеч упала, дядя Володя. Да и ты, мать, можешь теперь спокойно ходить и не оглядываться.
Глава третья, в которой Птицыну сначала приходится вспоминать классиков русской литературы, а потом выслушивать утешения того, кого раньше он сам бы утешать не стал
На телефонной станции произошёл какой-то сбой: все телефоны в районе молчали, поэтому за ним прислали машину. Когда тот позвонил в дверь, на часах было четыре утра. Птицын лишь наспех побрился, взял с собой оба пистолета. Оставлять в доме пистолет Бутко он не решился. Мало ли что взбредёт в голову этой девчонке? Пока он брился, Надя порезала хлеб и сало и сунула ему на ходу свёрток с бутербродами. Наде стало лучше, и шутка ли — ведь главная проблема её жизни, мучившая женщину столько лет, теперь была решена.
По дороге Воронцов, который прибыл за Птицыным, сказал, что сам толком не знает, что случилось. Сказал лишь, что Васин что-то нарыл по поводу немецких диверсантов.
Когда Птицын вошёл в кабинет начальника, все члены оперативной группы, включая самого Еленина, уже сидели за столом. Все, кроме Кравца.
— Долго спишь, Володя! — сказал Еленин. — Кравца уж не будем ждать — дело срочное.
Птицын занял место за столом и огляделся. Еленин казался уставшим, Трефилов то и дело зевал, а Корниенко что-то бухтел и шмыгал носом. Только Васин был бодр и энергичен, да и Фирсов выглядел так же, как и всегда.
— Разрешите начать, товарищ майор? — обратился Васин к Еленину.
— Приступайте, Артём Сергеевич, — Еленин подавил зевок.
«Посмотрите-ка на этого клоуна: открывает совещание! — сдержал улыбочку Птицын. — Широко шагаешь, Тёмка!»
Васин начал без предисловий:
— Мною получена информация от надёжного источника, что не далее как вчера, возле военных складов, что на Маломосковской, были зафиксированы двое подозрительных субъектов…
Ну надо же как загибает — где слов-то таких нахватался, щенок вертлявый!
— …На военных складах хранятся довольно значительные запасы имущества, предназначенного для нужд фронта. Известно, — Васин сделал паузу, — что на складах имеются некоторые запасы взрывчатки.
— Там же охрана о-го-го! — заявил Антон Трефилов. — Бывал я на Маломосковской. Там военных пруд пруди и постоянно патрули ходят.
— Помолчи, Антон Юрьевич! Дадут и тебе слово, — строго сказал Еленин.
Васин угодливо кивнул майору и продолжил:
— Когда я беседовал с источником, он описал неизвестных, которые порасспрашивали про систему охраны и про то, можно ли на этих складах чем поживиться… Кто командир? Сколько солдат в казармах и так далее…
— Кого расспрашивали? — резко встрял Птицын. — Так вот подошли к забору и стали спрашивать? У кого, у часового? Дурь какая-то!
— Действительно, откуда такие сведения? — поддержал Птицына Фирсов. — Что это за такой надёжный источник?
Тут вмешался Жора Корниенко, по-простецки заявив:
— У Артемки нашого свояк там в идальни працюэ, вин в ту вийськову частину на свинарник постийно помои возить. Двое до нього в пивний пидийшли и запитали, чи можна вид цих складив чим поживитися? Як туди потрапити, скильки охорони? Грошей ще запропонували… якщо допоможе.
Васин покраснел так, что хоть прикуривай, и, бросив злобный взгляд на Жору, процедил:
— Мой свояк, вообще-то, начальником заводской столовой по соседству работает и помои на солдатский свинарник не возит, а вот с военными общается.
И не с кем-нибудь, а с начальником продовольственной части!
— Та яка ризниця ким працюэ? Головне, що вин нимця нашого впизнав.
— Постойте-постойте, — насторожился Фирсов. — Ваш свояк действительно работает возле военных складов, где можно достать взрывчатку, и он видел там нашего Краузе? Я правильно понял?
— Совершенно верно. Мой родственник общался с двумя неизвестными, которые интересовались складами и предлагали вознаграждение тому, кто поможет им туда проникнуть. В одном из этих людей мой свояк опознал по фотографии нашего немца.
— И что свояк? — усмехнулся Птицын.
— Естественно, сообщил куда следует, хотя… ну, вообще-то, позвонил только мне. Просил его проконсультировать.
— А может, поначалу согласился помочь, а потом тру- ханул и раскололся? — как бы между прочим предположил Птицын. — В госбезопасность он, естественно, идти побоялся, а вот родственничку проговорился. Много денег-то предлагали?
— Ну, знаете ли, товарищ капитан…
— Всё это неважно, — засуетился Фирсов. — Если нашему Краузе нужна взрывчатка…
— Перестаньте! — Птицын повысил голос. — Вы же не мальчик, Кирилл Петрович! Вы же сами говорили, что ваш немец ас! Дураком нужно быть, чтобы так самому светиться!
— Согласен с вами, но всё же… — Фирсов поднялся и стал прохаживаться от стола к окошку и обратно. — Значит, Краузе уже не один. Значит, если прибыла основная группа и им нужна взрывчатка, то, возможно, покушение уже скоро. У нас мало времени, очень мало времени.
— Васин, та ж головного не сказав! — решил напомнить Корниенко.
— Ах да, сегодня вечером мой свояк должен на телеге проникнуть в часть в сопровождении одного из диверсантов, которого представит как своего нового работника. В телеге под брезентом будут ещё двое. Видимо, они и нападут на часовых. Что будет потом мне неизвестно, — сообщил Васин, сел и, подперев голову руками, уставился на поверхность стола.
Зависшая после этого тишина была недолгой.
— Какие будут предложения, товарищи? — спустя какое-то время заговорил Еленин.
— Чушь, полная чушь, они что, с ума сошли? — недоумевал Птицын. — Неужели наш немец так глуп? Может, твой родственничек, нагородив дел, так перепугался, что когда ты ему фотокарточку показал, он от страха был готов хоть чёрта опознать?
Птицын посмотрел на Фирсова. Тот морщил лоб — явно о чём-то напряжённо думал.
Васин поднялся:
— Знаете что, Владимир Иванович? Если уж у вас в последнее время всё не заладилось, так нечего над другими издеваться! А что? Кастета вы накануне упустили. Ловили его столько, а вон наш Корнилов в считаные дни с бандой разобрался…
Птицын сжал кулаки: «Ещё один! Ах ты ж, Моська! Что, на слона решил потявкать? Навязали его на мою голову, своячок ему про нападение на склады напел — так этот хлыщ не ко мне, а сразу к Еленину побежал!»
Птицын поднялся, Все присутствующие напряглись, но тут Еленин хлопнул ладонью по столу:
— Как же мне вы все надоели со своей грызнёй! Цапаться запрещаю! Поняли меня? — Птицын медленно сел. — Что будем предпринимать? В любом случае информация очень серьёзная. Какие будут предложения? Вы-то что считаете, Кирилл Петрович?
Фирсов покачал головой и подвёл итог:
— Капитан Птицын прав. Всё это действительно очень странно. Слабо верится в то, что сам Краузе так глупо засветился. Но, возможно, есть и объяснение. Возможно, у наших диверсантов горят сроки, поэтому они вынуждены провести ликвидацию Старца в ближайшие дни. Для этого им понадобилась взрывчатка.
— Так что, будем планировать задержание? — заёрзал Трефилов. — Наладим взаимодействие с командованием части…
— Нет, рисковать больше мы не будем, — сказал как отрезал Фирсов. — Мы уже однажды прокололись, и Краузе обвёл нас вокруг пальца. Мы передаём эту информацию госбезопасности и пока умываем руки.
После такого экстренного совещания Фирсов отправился звонить в НКВД, прихватив с собой Васина, который являлся первоисточником полученной информации. Всем остальным Еленин велел оставаться на своих рабочих местах до особого распоряжения. Сам заперся в кабинете и велел Стёпину никого не пускать к нему. Птицын, узнав, что его лишили даже возможности участвовать в задержании, не находил себе места. Он отправил Трефилова за водкой, а Корниенко велел идти к нему в отдел. Спустя полчаса в кабинет постучали.
— Ну кто там ещё?! — рявкнул Птицын.
В кабинет зашёл Фирсов и, не дожидаясь приглашения, уселся на ближайший стул.
— Нервничаете? — спросил москвич.
— Ещё бы! Мне теперь уже даже в задержании преступников не дают принимать участия! Дожили!
— Не преступника, а, возможно, целой диверсионной группы, в состав которой входят лучшие бойцы элитного немецкого спецподразделения. Не убивайтесь так!
— Вам легко говорить — вы-то туда поедете.
— Разумеется, куда ж без меня! Кстати, давно хотелось поговорить с вами по душам, но как-то не было возможности. Я вижу, вы не совсем довольны случившимся.
— Недоволен — это ещё слабо сказано, — зарычал Птицын. — Я просто в ярости!
— Может, хватит уже изображать из себя обиженного?
— Вы в своём уме?
— Я-то в своём, а вот вы, видимо, немного притомились. Однако ничего такого не подумайте: я искренне хочу вам помочь. Понимаю: в вас что-то надломилось, поэтому вы так резко на всё реагируете.
— Я… резко реагирую? — Птицын принялся постукивать пальцами по столу.
— Совершенно верно. Я понимаю, что вы посвятили себя борьбе с преступным миром, вы совершенно искренне считаете, что это ваше призвание…
— Я опер. Не какое-нибудь приползшее в органы позвоночное существо…
— Не понимаю?
— Значит, устроившееся сюда по звонку. Я не маменькин сынок, который решил тут отсидеться, чтобы не загреметь на фронт, — я опер. Я начальник уголовного розыска. Вы это понимаете? Столько лет уже бьюсь с такими, как Паша Кастет, а тут вы…
— И после моего приезда вы сломались? — сказал Фирсов так беззаботно, что Птицын даже растерялся.
— При чём здесь ваш приезд? Хотя…
Что-то в этом лысом толстячке теперь его волновало, но это был уже не гнев. Птицын вдруг понял, что восхищается этим человеком, завидует его выдержке и спокойствию.
— Наверное, вы правы, только я сломался не после вашего приезда, а гораздо раньше. Наверное, я сломался после гибели Жени.
— Янчина, вашего друга?
— Нельзя сказать, что он был мне другом…
— Я думаю, что у вас вообще нет друзей.
Глаза Птицына сверкнули, но вспыхнувшая в них ярость тут же как будто угасла.
— Пожалуй, вы правы.
— Вот поэтому вы можете всё рассказать мне. Чужому человеку с не затуманенным местными оказиями и перипетиями взглядом. Расскажите — и вам станет легче.
— Я считал своим долгом взять Пашу и прекратить существование его банды, поэтому мы и решили внедрить к ним Женьку. Вы спросите, было ли это опасно? Не то слово как опасно! Но Женька рвался в бой, а я его не остановил. Я был одержим этой бандой, поэтому не подумал о последствиях. Однако, когда Жени не стало, я пообещал его жене, что отомщу. Не потому пообещал, что Женька был сыном моей учительницы, которую я с детских лет считал второй матерью, нет… Я — матёрый опер и просто должен был доказать это всем, включая вдову погибшего товарища.
Фирсов покивал:
— Бедная женщина! У них ведь остался ребёнок?
— Ванечка. Он считает, что его папку забрали на фронт. Пистолет мне показывал… деревянный.
— Война у многих детей отняла отцов.
— У Женькиного пацана отца отняла не война. — Птицын махнул рукой. — Да что я вам рассказываю! Короче, прокололись мы с Женькой, а потом из-за моего нетерпеливого сотрудника я прокололся снова.
— Вы имеете в виду Антона Трефилова?
— Его — кого же ещё? Ему, видите ли, показалось, что в соседнем доме совершается преступление, — и он запорол всё нам дело, а ещё тот долбаный любитель кошек Пичужкин!
— Я видел на столе у вашего начальника жалобу. Некий гражданин Пичужкин пишет, что вы хотели его убить, и просит принять меры.
Птицын сжал кулаки и зло хохотнул:
— Я чуть не придушил эту тварь, но почему? Он ведь знал, гад, что в квартире соседки происходит обычный пьяный дебош, но сказал это слишком поздно. Уже после того, как Антон засветился и Паша Кастет дал дёру. Заметьте: едва не пристрелив Трефилова. Я думаю, моё агрессивное поведение в отношении этого урода весьма оправданно.
— Ну, вам виднее.
Птицын продолжил:
— И тут появляетесь вы. Не самое страшное, что меня привлекли к поиску ваших диверсантов, — нет. Самое ужасное — что дело по кастетовской банде передали в другой отдел.
— Не хотели, чтобы в случае поимки Кастета вся слава досталась другому?
— Не хотел. А вы меня за это что, осуждаете? — спросил Птицын.
Фирсов пожал плечами.
— Мы с вами очень разные.
— Это точно. Когда я увидел вас, вы, признаюсь, мне сразу же не понравились.
— Понимаю. Я не слишком-то хорош собой. Хотя я же не девушка.
— Неважно это. Просто до встречи с вами я знавал таких людей, как вы.
— Каких людей? — насторожился москвич.
— Ну, не таких как вы, конечно, а тех, что приезжали из Москвы. Всюду совали нос, вели себя как хозяева и мешали работать. Вы оказались другим, но почему вы такой, я до сих пор не могу понять.
— Может, оттого, что я, как и вы, предан своему делу и в нас с вами всё-таки есть что-то общее?
— Пожалуй, да. Вы оказались не таким, как те ваши коллеги, которые только и могут, что критиковать и совать всюду нос. Не понимая, что при этом мешают работать. Они не думают о деле, а думают лишь о том, чтобы укрепить свою власть, подавив при этом других. Но это касается не только москвичей. Скажите: вам нравятся такие, как наши Васин и Стёпин?
— Помощник Еленина?
— Вы не считаете этих двоих негодяями?
— Я считаю их карьеристами.
— То есть, по-вашему, они не мерзавцы?
— Я не столь категоричен, как вы. По-моему, чтобы так называть кого-либо, нужно хорошо узнать человека. Я же с ними едва знаком.
— Хорошо, давайте лучше о вас. Когда вы явились и я лишился возможности реализовать задуманное, то я был на вас зол, но со временем понял, что, возможно, поспешил с выводами. Особенно после того случая в тире. Где вы научились так стрелять?
Фирсов пожал плечами, нисколько не поддавшись искушению порадоваться за полученный комплимент. Он ответил просто:
— О, у меня были хорошие учителя. К тому же я как- то поставил себе цель добиться высоких результатов в стрельбе, а проще говоря — стать одним из лучших. Мне казалось, что я буквально поселился в тире. Видели бы вы, как мы цинками жгли патроны, благо возможности для этого у меня были!
— А это была единственная ваша цель?
— Отнюдь!
— Всё ясно. Тогда, в тире, чувствуя мою к вам неприязнь, вы преподнесли мне урок. — Птицын поморщился. — Я сделал выводы.
— Но тем не менее вы всё ещё недолюбливали меня и даже называли Снеговиком.
— Откуда вы знаете?
Фирсов рассмеялся так же, как смеялся в большинстве случаев — с похрюкиванием, — однако Птицын вдруг почувствовал, что этот смех его больше не раздражает.
— Я умею читать по губам.
— Ещё одна поставленная и достигнутая цель?
— Именно так.
— Информацию о вас я получил не сразу. Мнение о вас ваших московских коллег весьма разнится.
— И что говорят обо мне мои московские товарищи? — спросил Фирсов уже серьёзно.
«А всё-таки общественное мнение тебя волнует, или ты интересуешься этим лишь с профессиональной точки зрения», — подумал Птицын.
— Кто-то считает вас чудаком, а кто-то — гением. Но учтите: я не стану выдавать вам того, кто собрал на вас эдакое маленькое досье.
Фирсов снова рассмеялся.
— При необходимости это было бы несложно выяснить, только мне это не нужно. Я, как и вы, считаю главной своей задачей не собирание сплетен, а свою работу. Что же касается сбора информации… Это и мой «конёк», если пожелаете. Хотите, я вам обрисую ход ваших мыслей за эти дни?
— Попробуйте. — Птицын насторожился.
— Так вот. Вы считаете, что по вашей вине погиб Ян- чин, потом из-за вашей ошибки Паше Кастету удалось бежать. Вас отстранили от дела, которое вы считали единственно важным, и вам уже было плевать, что это случилось потому, что ваше начальство в вас верит как ни в кого другого. Поимку диверсантов, которые могут переменить ход войны, вы почему-то считаете второстепенным делом. И поэтому вместо того, чтобы заняться по-настоящему важным делом, вы открыли охоту на какого-то Бутко. Кроме того, у вас возникли проблемы с вашей бывшей женой.
— А вы действительно гений! — Птицын ощутил, что ему стало немного не по себе. — Что вы ещё про меня накопали?
— Я знаю, что сначала вы упустили этого Бутко, а потом он чуть было не расправился с вашими женой и дочерью. — продолжал Фирсов совершенно бесстрастно.
— Неужели Кравец проболтался? Не может быть! А… знаю: это Корниенко!
— Ни тот, ни другой.
— Так кто же тогда?
— Вы! Вы сами!
_???
• • •
— Вы забыли, что я умею читать по губам?
— А вы действительно гений!
— Теперь же вы как-то решили обе эти проблемы. Вы как-то избавились от Бутко и примирились с женой.
— Но как? — Птицын почувствовал холод внизу живота. Если этот тип узнает, кто убил Бутко…
После того, как Соня рассказала о своём похищении и убийстве собственного отца, Птицын, расспросив девушку досконально, направился по указанному адресу. Милиции в округе не наблюдалось. Похоже, соседи ничего не слышали. Он нашёл в квартире труп и, убедившись, что пуля прошила тело насквозь, нашёл её застрявшей в стене. После некоторых усилий Птицын вытащил пулю и спрятал её в карман. После этого усадил труп на стул, прислонив его к стене, прикинул расстояние и уложил тело рядом, точно покойник свалился со стула после выстрела. Потом взял пистолет Бутко и, включив погромче радиоприёмник, через подушку выстрелил в стену. Подушку он позже унёс с собой и бросил в горящую свалку с мусором. В то место, куда попала первая пуля, которое он уже достаточно раскурочил, когда её доставал, он несколько раз стукнул молотком. Теперь никто бы не догадался, что выбоина на стене изначально являлась следом от пули. После этого он вложил в руку трупа его собственный пистолет и бросил рядом полупустую бутылку водки. Теперь, даже если это дело поручат не ему, никто наверняка не скажет, что пуля, убившая Бутко, была выпущена из птицынского табельного ТТ.
Сейчас, слушая рассуждения Фирсова, Птицын уже не был так уверен, что он замёл все следы и никто не узнает, что Бутко не покончил жизнь самоубийством.
— Я вижу, вы нервничаете, — словно читая его мысли, заявил Фирсов. — Не волнуйтесь. Мне плевать и на Бутко, и на то, что он убит. Для меня главное — наше дело. А ваше время ещё придёт. Ничто в этом мире не происходит просто так. Каждое последующее дело является следствием цепочки сооытии, которые уже произошли. Если бы ваш Янчин не внедрился в банду, вы бы не узнали чего-то, что помогло вам в дальнейшем выйти на след этого вашего Кастета. Не упусти вы Кастета — банда могла бы затаиться и не была бы уничтожена. А то, что сегодня вы не с нами… Возможно, просто судьба бережёт вас для более значимых дел.
Птицын выдохнул, возникшее в кабинете напряжение немного поутихло.
— Вы меня утешаете — это довольно странно. Последним, кто меня пытался так подбодрить, была моя дочь.
— Вот видите — ваша дочь любит вас, заботится о вас! — воскликнул Фирсов.
— Она моя приёмная дочь.
— Тем более, ведь лишившиеся близких дети редко испытывают привязанность к своим приёмным родителям. Так что вам есть ради чего жить, а снова проявить себя вы ещё успеете. Простите. — Фирсов посмотрел на часы. — Я вас покидаю. Подумайте над моими словами. Почему-то мне кажется, что нам с вами ещё предстоят великие дела, и ещё… Я знаю, что у вас есть некая тайна, о которой вы предпочитаете никому не рассказывать.
— Вы это о чём? — Птицын почувствовал, как его лоб начал холодеть.
— Я говорю о вашей маленькой слабости. Вы ведь панически боитесь крови, не так ли?
— Кто вам это… Но откуда вы про это знаете?
Фирсов беззлобно улыбнулся и прошептал Птицыну в самое ухо:
— Вы наводили обо мне справки, а я просто за вами наблюдал. Это ведь наша с вами работа — знать всё и обо всех. Но не волнуйтесь, я буду об этом молчать. Тем более что это меня в вас особенно восхищает.
— Вас восхищает то, что я боюсь крови?
Фирсов перестал улыбаться и сказал с совершенно серьёзным лицом:
— Меня восхищает не ваш страх, а то, как вы его преодолеваете. Мне кажется, что на вашем месте любой человек, страдающий гемофобией, давным-давно сменил бы род занятий. Вы же продолжаете делать своё дело и делаете это хорошо.
Глава четвёртая, в которой Птицыну приходится в очередной раз вспомнить о собственных неудачах, а после этого он вынужден будет ещё и заняться изучением иностранных языков
— Разрешите составить компанию? — раздался тоненький голосок.
Птицын оторвался от дум и увидел подходившую к курилке Веру Полянскую.
— Что-то ты, девочка моя, в последнее время много дымить стала.
Вера возмутилась:
— А вы на себя-то глядели? Вон уже третью в пальцах вертите: каждые пять минут по сигарете! Так что это ещё как посмотреть, кто из нас больше курит!
Птицын хохотнул:
— Так ты что же, следила за мной, раз так точно знаешь, сколько и с какой скоростью я курю?
— Вот ещё — буду я за вами следить! А определить, сколько вы курите, нетрудно. — Вера усмехнулась и стала пояснять: — Ровно десять минут назад я в окошко смотрела — видела, как дворничиха из урны мусор выгребала. Тогда вас тут, в курилке, ещё не было, зато двое водителей сидели. Теперь в урне лежат четыре окурка. Два водителя — два окурка, а значит, ещё два ваши. А теперь вы вон ещё одну папиросу в руке держите.
— А может, это водители по две выкурили! — Птицын фыркнул. — Или сюда ещё кто заходил. Или, может, эта папироса, что у меня в руке, — первая! Что, об этом ты не подумала?
Вера подняла палец вверх и торжественно изрекла:
— Вы, товарищ капитан, мундштук всегда длинной гармошкой сминаете. Из четырёх папирос две «гармошки» — а значит, не было здесь никого, кроме тех двоих. Вот и выходит, что за каждые пять минут по папиросе. Так что, я всё-таки присяду?
— Детективов начиталась! — буркнул Птицын.
Девушка села напротив, поднесла папиросу ко рту и вопросительно посмотрела на капитана:
— Что, и прикурить не дадите?
Птицын фыркнул, достал из кармана спички и бросил коробок Вере. Поймав его на лету, девушка процедила:
— Спасибо! Вы сама любезность!
Теперь Птицын разозлился уже не на шутку.
— Знаешь что!., в окошко она смотрела… А вот скажи мне: почему ты в окна пялишься, вместо того чтобы работать? Дел нет? Напросилась ко мне в группу, а теперь бездельничаешь! Тебя, что же, Фирсов не озадачил?
Вера изобразила недоумение и отвернулась.
— Вообще-то, теперь именно вы мой начальник, и вы, помнится, меня ещё ни разу ничем не озадачили.
— Потому и не озадачил, что толку от тебя никакого. Я же, если помнишь, не хотел тебя в группу брать, а ты взяла и напросилась. Так что пусть тебе Фирсов работу даёт, если считает, что от тебя хоть какой-то толк будет. Мне ты не нужна, так что кури и проваливай!
Вера вытянулась струной.
— Что значит «толку никакого»? Всё, что Кирилл Петрович мне делать велит, я делаю в срок. Ещё, помимо этого, успеваю к Кривову ходить. Я там у него в тире стрелять учусь, а то, что детективы читаю, — так разве это плохо?
— Тебе не стрелять учиться, а стирать да кашу варить учиться нужно, — назидательно заметил Птицын, — да ещё детей нянчить. Вот бабы — лезут, куда их не зовут, а потом расхлёбывай за ними! Ишь ты, детективом себя возомнила! Кури быстрей и проваливай, а то думать мешаешь!
Вера вскочила, топнула ногой.
— Стирать да кашу варить — так всё это я умею, а чтобы детей заиметь — так для этого мужик нужен. Где ж его взять, когда все нормальные мужики на фронт ушли? А здесь остались только те, кому Родину защищать неохота… — Вера осеклась, поняв, что сказала лишнее, и пояснила: — Я это… Я не вас имела в виду. Вы же у нас нормальный… вы настоящий, просто…
— Что просто?! — Птицын тоже вскочил и скомкал папиросу. — Просто валится у тебя в последнее время всё из рук, капитан Птицын! Так уж и говори! Янчина не сберёг, Кастета без тебя поймали, даже шпионов немецких тебя ловить не взяли! Ты это ведь хотела сказать?
— Владимир Иванович, миленький, я же не хотела… вы же знаете, как я к вам отношусь. Вы же для меня всё! А то, что вас на задержание не взяли, — так что с того? Правильно это, не наше это дело. Наше дело — по преступному следу идти.
Птицын махнул рукой и двинулся в сторону крыльца, оставляя Веру наедине вместе с её внезапным раскаянием. «Ещё одна утешительница! Может, и впрямь на фронт попроситься — вот кое-кто в Управлении обрадуется, когда мня не станет!»
Он не успел подняться на крыльцо, как услышал позади себя глухое урчание мотора. Обернулся — к зданию Управления подъезжал незнакомый Птицыну легковой автомобиль. Машина остановилась у тротуара, и из неё вышел Фирсов. Птицын застыл в полнейшем напряжении.
— Владимир Иванович! — Фирсов сразу же увидел Птицына. — Как хорошо, что вы здесь! Нужно поговорить. Давайте здесь, на улочке, если не возражаете. Может, пройдём вон туда?
Фирсов указал на курилку. Они прошли и сели. Птицын бросил недобрый взгляд на Полянскую, но та, похоже, вовсе и не думала уходить.
— Идите к себе, товарищ сержант, — тихо приказал Птицын.
— Останьтесь, Вера. Вы очень сообразительная девушка, так что лишняя голова нам сейчас не помешает.
Вера бросила на Птицына полный ликования взгляд и села на край скамьи.
— Как всё прошло? Вы поймали диверсантов? — спросил Птицын, в душе понимая, что сам не знает, какой ответ его порадует.
— Всё пошло не так с первой минуты. Всё странно, очень странно. — Фирсов будто бы разговаривал сам с собой.
— Так было нападение на склады или нет? Говорите же! — взмолилась Вера.
Птицын хранил молчание, глядя, как уезжает машина, доставившая москвича. Тот надул щёки, потёр подбородок и уставился в пустоту. Наконец он заговорил:
— Они пытались проникнуть на склады. Подъехали на тележке, предъявили пропуск часовому…
Фирсов наморщил лоб, а маленькие глазки округлились и будто бы совсем перестали моргать.
— А Краузе? Он был в той тележке? — простонала от нетерпения Вера.
— Я сразу же понял, что это именно он. И вы представляете, наш ас в очередной раз повёл себя крайне глупо! У них же был пропуск; солдатик, дежуривший на пропускном пункте, был проинструктирован до слёз. Он бы их пропустил, но майор Краузе почему-то сразу начал стрелять. Он выстрелил часовому в живот, а когда тот упал и начал стрелять в наших, которые появились со всех сторон, из-под брезента выскочили люди…
— Это были диверсанты? — тут же уточнила Вера.
— Получается, что да, хотя на этот счёт у меня тут же возникли сомнения, — продолжал Фирсов. — Их было трое, помимо Краузе и родственника нашего Васина. Тот тут же соскочил с повозки и бросился на землю. Накануне я лично инструктировал его, что в случае чего он должен поступить именно так. Поэтому он и остался жив. Те трое повели себя странно: двое из них тут же бросили оружие и подняли руки, и лишь один принялся беспорядочно стрелять. Краузе тоже стрелял. Он убил двоих и ранил ещё одного. Наши энкавэ- дэшники тоже открыли огонь на поражение. Нашим бойцам было приказано брать Краузе живым, поэтому все, кроме свояка Васина, тут же были убиты. Стрельба была страшная. Когда те трое были убиты, Краузе запрыгнул в повозку и стал нахлёстывать лошадь — та заржала и понеслась как угорелая. Я крикнул нашим, чтобы они стреляли в лошадь, но время уже было упущено, и Краузе прорвался через заслон.
— Вы опять его упустили? — тихо спросил Птицын.
— Похоже, он всё рассчитал. Это невероятно, но у меня создалось впечатление, что он специально подставил своих. Он как будто бы хотел, чтобы они все погибли, но сам старался скрыться. Старался изо всех сил. Он, очевидно, знал, что наши бойцы постараются взять его живьём, и предусмотрел пути отхода. Он ушёл бы, поэтому мне пришлось действовать самому… — Фирсов втянул в себя воздух, словно его ему не хватало, снял с головы фуражку и вытер лысину рукой.
— Вы же простудитесь, — заботливо промолвила Вера, но Фирсов будто бы не замечал снежинок, падающих на его похожую на шар голову. Он снова сделал паузу, потом резко выпрямился и одарил всех своей лучезарной улыбкой.
— Снеговикам не страшен ни мороз, ни снегопад, кхри-кхри-кхри! — Фирсов задорно подмигнул Птицыну, на этот раз его хрюкающий смех уже совсем не вызвал раздражения. — Если бы я не выстрелил в него, он бы наверняка ушёл. Да-да, он уже почти ускользнул, поэтому мне пришлось…
— Вы его убили? — спросила Вера.
— До него было метров пятьдесят, и я выпустил лишь одну пулю.
— Так вы его убили? — на этот раз не удержался Птицын.
— Пока я бежал к телеге, возле которой в конвульсиях билась подстреленная лошадь, Ральф Краузе был ещё жив. Я не говорил вам, что отдельным военнослужащим «Бранденбург-800» выдают капсулы с ядом, чтобы свести на минимум их возможное попадание в плен?.. Нет, кажется, не говорил. Так вот, когда я оказался метрах в пяти от него, он крикнул, чтобы я остановился. Я застыл как вкопанный и увидел, что майор Краузе поднёс что-то ко рту. Я понял, что он не станет сдаваться в плен. Позади меня раздавались крики и топот. «Назад! Все назад!» — крикнул я спешившим ко мне на помощь бойцам. Топот стих. У меня оставался единственный шанс сохранить Ральфу Краузе жизнь. Я попытался вызвать его на разговор.
— Вам, наверное, было очень страшно — ведь перед смертью он мог выстрелить в вас, — сказала Вера.
— Об этом в тот момент я думал меньше всего, — заверил Фирсов.
— И что вы ему сказали?
— Я сказал, что уполномочен своим командованием сохранить ему жизнь. В случае если он согласится сотрудничать, я гарантировал ему ещё и скорейшее освобождение, но Краузе лишь рассмеялся мне в лицо. «Вы отличный стрелок, — сказал он мне тогда. — Произведя выстрел с такого расстояния, вы довольно умело обездвижили меня, при этом старались сохранить мне жизнь. Вы не какой-то там провинциальный офицерик, вы кто-то посерьёзнее. Это ведь так?»
Я сказал, что он не ошибся.
«А ведь наш гениальный друг тоже подвержен гордыне и сантиментам», — подумал Птицын, но не стал озвучивать это и спросил:
— Куда вы ему стреляли?
— Спинной мозг человека состоит из сегментов, от которых тянутся спинномозговые нервы, начинающиеся двумя корешками. Передние корешки отвечают за двигательные функции… а впрочем, всё это не слишком-то важно. Нас многому учили, я же вам это рассказывал.
— Значит, вы хотели его обездвижить — не убить, — и вам это удалось.
— И Краузе это понял.
— Что он сказал ещё? Судя по вашему тону, сотрудничать он отказался.
— Однозначно. Я понял это сразу, когда посмотрел ему в глаза. — Фирсов потупился, и щёки его немного порозовели. — Потом он ещё раз похвалил меня за такой удачный выстрел и сказал, что не убил себя сразу только потому, что хотел увидеть того, кто умеет так стрелять. «Я солдат, — сказал он, — настоящий солдат. Поэтому мне очень жаль, что приходится умирать от яда. Яд — это же орудие женщин. — Фирсов украдкой посмотрел на Веру. — Однако, — сказал он ещё, — теперь я буду умирать, зная, что был застрелен настоящим воином. Вы неказисты на вид, но вы воин, я это чувствую. Не яд, а вы моя смерть, и я умираю, гладя смерти в глаза».
Фирсов замолчал. Несколько минут все трое обдумывали то, что случилось.
— А Имитатор? Был ли он среди тех, кто напал на склад? — спросил Птицын.
— Не знаю. Я вообще сомневаюсь, что те погибшие люди были диверсантами. На фоне нашего майора они казались такими ничтожными и мелкими. Всё это странно, очень странно. Теперь я уже не знаю, что докладывать в центр. Я знаю, что среди бойцов «Бранденбурга» теперь не только этнические немцы, а ещё много иностранцев, в особенности русских. Те убитые явно не были немцами — они слишком смахивали на обычных уголовников. Кстати, мне бы хотелось, чтобы вы, Владимир Иванович, осмотрели тела убитых и высказали ваше мнение по этому поводу.
— Хорошо, я сделаю это.
— Но это не сейчас. Сейчас я хочу поделиться с вами ещё вот чем. После того, как Краузе сказал, что я его смерть, я отошёл в сторону. Прежде, чем проглотить яд, он что-то тихо шептал.
Птицын тут же насторожился:
— Вы же… так вы же умеете читать по губам!
— Совершенно верно. Краузе перед смертью бормотал не меньше минуты, но я запомнил каждое из сказанных им слов. Он сказал следующее: «Зейлер всё-таки гений, настоящий гений — надо же было придумать такое! Однако и он допустил промах. Если бы он не впустил в свой дом эту проклятую тварь — эту Стрекозу, — мне бы не пришлось подыхать здесь сегодня. Подумать только: эта дурёха перепутала английские и немецкие слова! «Когда господину Старому придёт конец, начинайте операцию в Самаре», — забавно же она перевела сказанную полковником фразу! Нет никакого господина Старого, как и нет никакой Самары. Дура, просто безмозглая дура…». Это было последнее, что я смог разобрать. Ну, довольно. У меня почему-то разболелась голова. За один день столько событий! Пойду я, а то и впрямь простыну. — Фирсов натянул фуражку и бросил напоследок: — Подумайте над тем, что услышали. Мне вот, откровенно говоря, ничего в голову не приходит.
Когда Фирсов исчез в здании Управления, Птицын перебирал в голове услышанное: кто такой этот «господин Старый», что значит «не было никакой Самары» и почему полковник Хильберт фон Зейлер — гений?
Птицын поёжился и посмотрел на часы. Сколько он уже здесь сидит? Он встал и только сейчас вспомнил про Полянскую. Она так же сидела на краю скамейки и шевелила губами, словно читала молитву. Вера выглядела такой опустошённой, и Птицын почему-то вдруг улыбнулся. Искренне, без всякой злобы.
— Вы всё ещё здесь? Ступайте, а то простудитесь. Не август месяц, скоро зима. — Он помолчал немного, а потом добавил: — А знаете что, ступайте-ка домой. Вы ведь в самом деле много работаете. Ступайте. Понимаю, как вам с нами со всеми нелегко.
Вера резко повернулась и вздрогнула.
— Домой?.. Зачем?.. Нет, мне не нужно домой. Вы к себе?.. Да-да, ступайте.
— Ну спасибо, что разрешила!
— Пожалуйста. — Вера вскочила, схватила со скамейки пачку сигарет, которую до этого положила туда. — Ой, промокла. Ну и чёрт с ней! Нужно кое-что проверить.
Девушка швырнула мокрую пачку в урну и побежала к зданию.
До самого вечера Птицын просидел в своём кабинете. Он вяло отвечал на звонки, читал принесённые дежурным сводки, из головы у него не выходили последние слова, сказанные Краузе перед смертью.
Когда совсем стемнело, Птицын решил, что на сегодня хватит, и стал собираться домой. В этот момент в кабинет вбежала возбуждённая Полянская.
— Я думал, что вы уже дома чаи попиваете и готовитесь ко сну. Я же велел вам идти домой, — строго сказал Птицын.
— Я всё поняла. — Вера пропустила мимо ушей сказанную недовольным тоном реплику начальника и уселась за стол. Она схватила лежавшие на нём лист бумаги и карандаш.
— Никто, значит, не понял, а она поняла!
— А вы как думали? Ваша проблема — в том, что вы не знаете языков, а вот я знаю. — Птицыну показалось, что девушка вот-вот покажет ему язык. — Меня ведь именно поэтому Фирсов и взял в нашу опергруппу.
Птицын задержал дыхание, насупился, но сияющие глаза девушки почему-то на этот раз его не разозлили, а напротив. Он почувствовал, что всё это неспроста. Вера продолжала:
— Слушайте же. Помните, что наш Краузе перед смертью сказал: «Когда господину старому придёт конец, начинайте операцию в Самаре». Немецкому языку присуща точность, не то что английскому и тем более русскому. Наша Стрекоза поняла слова полковника так: «Когда СТАРЦУ придёт конец, начинайте операцию в Самаре»! 5. Стрекоза решила, что немцы собираются убить некого Старца, и мы посчитали, что «Старец» — это председатель Президиума Калинин. Теперь, когда со слов майора Краузе мы знаем, что вместо «Старца» («der Alteste») был Господин Старый» («Herr Alt»), и если предположить что беседа шла на английском, тогда Эмма должна была услышать английское «Mister Old». Но вся заковырка в том, что Эмма слышала именно «Herr Old», то есть Зейлер употребил в одной фразе немецкое «Негг» — «господин» и английское «old» — «старый», что вряд ли возможно! — Вера вся светилась.
— И что, чёрт возьми, это могло обозначать? — поморщился Птицын.
Девушка царапала карандашом на листке непонятные слова, написанные иностранными буквами. Птицын хмурился, но решительно не понимал, в чём же дело.
— Я думаю, что Зейлер произнёс совсем другое слово. Он сказал: «Herold[10]». Не «Старец» и уж никак не «Господин Старый» — им нужен «Герольд». Михаил Иванович Калинин, конечно, великий человек, но его не считают великим оратором и вряд ли назвали бы Герольдом. Да-да, они не собирались организовывать покушение на всесоюзного старосту. Зейлеру и Краузе был нужен совсем другой человек, им был нужен Герольд — глашатай, вестник, а иначе… ну же, договаривайте сами!
— Тот, кто вещает с трибуны, передаёт некие сведения, зачитывает объявления…
— …или зачитывает сводки — сводки Совинформбюро!
Птицын задумался:
— Уж не хотите ли вы сказать…
— Хочу и ещё как хочу! Им нужен диктор радио. — Веру аж трясло: — Им нужен Юрий Левитан — человек, голос которого знают все, от солдата до командующего, его знает каждый мальчишка, каждая домохозяйка Советского Союза!
Птицын провёл рукой по волосам.
— Это он объявил о нападении Германии на Советский Союз, это он зачитывает сводки с фронтов. Сам фюрер считает Левитана своим личным врагом! Постойте, но если это так… Да нет же, вы ошибаетесь! Калинин здесь, в Куйбышеве, а Левитана в нашем городе и в помине не было.
— А вы разве забыли слова Краузе, что не было никакой Самары? А раз не было никакой Самары, то вполне могло быть созвучное ей английское «Summary» — резюме, сводка. И сразу всё сходится.
— Что сходится?
— Вот смотрите, всё просто: «Когда Герольду придёт конец, начинайте операцию „Сводка". — Рядом с немецким текстом Вера написала на листке фразу на английском.
Птицын уже ругал себя в душе за плохую сообразительность. Он рассуждал:
— Недавно всё Совинформбюро было перевезено в глубокий тыл, а точнее — на Урал, — рассуждал он. — Калинин и правительство — в Куйбышев, а центральное радио — на Урал. Куда, неизвестно — это секретная информация. Именно оттуда, с Урала, теперь вещает наш главный герольд — Юрий Левитан. Всё сходится, мы шли по ложному следу.
— Фирсов говорил: из Центра сообщили, что Прыгун так больше и не выходил на связь, — продолжала делиться своими мыслями Вера. — Я почти не сомневаюсь в том, что группа Паука засветилась. Абвер готовил операцию по уничтожению Юрия Левитана, но группа Паука узнала о ней и отправила искажённое из-за ошибки Стрекозы сообщение. Шифрограмму немцы перехватили, но в ней была полная чушь — про «Старца» и про «Самару». Возможно, кто-то из захваченных немцами агентов дал показания, и Зейлер понял, что мы получили неточные сведения. Он повёл рискованную игру, не стал приостанавливать операцию «Сводка», и группа специально подготовленных диверсантов уже наверняка или на подступах к Свердловску, или уже на месте. А так как в шифровке сообщалось, что операцию должен возглавить майор Краузе, то его самого направили в Куйбышев, чтобы ввести нас в заблуждение, а группу просто возглавил кто- то другой.
— Именно поэтому Краузе постоянно показывался нам на глаза, а мы считали, что он допускает одну ошибку за другой.
— Такие как он так глупо не ошибаются, — сказала с уверенностью Вера.
— Да уж, — согласился Птицын, — наш майор — ас из асов — в одночасье превратился в подсадную утку.
— Поэтому он так и возмущался? Ну да, его же выставили вроде пугала. Наш Краузе обиделся и стал рисковать по-крупному. Он появлялся там и тут, в разной одежде и без всякой маскировки. Он всем рассказывал о том, что ждёт жену, и при этом демонстрировал нам фото американской кинозвезды.
— Которую лишь вы, Верочка, смогли сразу же узнать. Вот так Вера… Верочка, Веруня! — Он обнял девушку за плечи и поцеловал в щёку.
Та не отстранилась, а напротив, довольно дерзко заявила:
— Могли бы и в губы!
— Но-но, я всё-таки женатый человек!
Вера хмыкнула и тоже пригладила волосы:
— Подумаешь? — Девушка зарделась и продолжила: — Но стоило Краузе почувствовать, что запахло жареным — он тут же уходил от нас, как матёрый зверь из западни охотника. Он нашёл каких-то людей, с которыми совершил налёт на склады, и позаботился о том,
— Именно поэтому Краузе постоянно показывался нам на глаза, а мы считали, что он допускает одну ошибку за другой.
— Такие как он так глупо не ошибаются, — сказала с уверенностью Вера.
— Да уж, — согласился Птицын, — наш майор — ас из асов — в одночасье превратился в подсадную утку.
— Поэтому он так и возмущался? Ну да, его же выставили вроде пугала. Наш Краузе обиделся и стал рисковать по-крупному. Он появлялся там и тут, в разной одежде и без всякой маскировки. Он всем рассказывал о том, что ждёт жену, и при этом демонстрировал нам фото американской кинозвезды.
— Которую лишь вы, Верочка, смогли сразу же узнать. Вот так Вера… Верочка, Веруня! — Он обнял девушку за плечи и поцеловал в щёку.
Та не отстранилась, а напротив, довольно дерзко заявила:
— Могли бы и в губы!
— Но-но, я всё-таки женатый человек!
Вера хмыкнула и тоже пригладила волосы:
— Подумаешь? — Девушка зарделась и продолжила: — Но стоило Краузе почувствовать, что запахло жареным — он тут же уходил от нас, как матёрый зверь из западни охотника. Он нашёл каких-то людей, с которыми совершил налёт на склады, и позаботился о том, чтобы никто из них не выжил. Сам же он был уверен, что и на этот раз сумеет уйти.
— Только он не рассчитал сил. Он не думал, что на его пути встанет такой отменный стрелок, как наш Кирилл Петрович! — Птицын беззлобно рассмеялся.
— Помнится, вы раньше не особо жаловали нашего московского товарища, — заметила Вера.
— Но это когда было?
Птицын на некоторое время расслабился, но тут же почувствовал, что его вновь охватывает азарт. Он почесал небритый подбородок и задал очередной вопрос:
— Постойте, а что же тогда с Имитатором — тоже неправильный перевод? Может, его вообще не было?
Вера вздохнула с немым укором:
— Ну вы даёте, Владимир Иванович! Уж теперь-то и не догадаться… Имитатор как раз существует, и теперь я нисколько не сомневаюсь в том, для чего он понадобился немцам. Вы что же, всё ещё не догадались?
— Скорее всего, этот Имитатор — человек, способный подделывать голоса, — рассуждал Птицын, — и если диверсанты уничтожат Левитана и захватят узел связи в Свердловске, то их Имитатор сообщит на всё страну что-нибудь типа того, что немцы захватили Москву…
— …и сделает это голосом Левитана, — уточнила Вера.
— Да-да! Он может сообщить всё что угодно, любую дезу — и все в это поверят. Голос Левитана — это голос страны, голос, которому верят.
— Верят как в Бога — верят безоговорочно.
Птицын почувствовал, как кровь прильнула к голове, потом опустилась вниз, отчего голова до безобразия сильно закружилась.
Приступы… Когда же они прекратятся?
Он сжал кулаки, сомкнул веки и резко раскрыл глаза как можно шире. Вдохнул…
— Что с вами? — прошептала Вера, но Птицын уже сумел оттолкнуть от себя внезапно нахлынувшие немощь и боль.
— Представь, какая начнётся паника! Ну Верка… Итак. — Он хлопнул себя по колену. — Мы и так уже упустили массу времени. Для начала нужно сообщить всё это Фирсову. Он должен будет срочно позвонить своим. Кстати, если он и на этот раз попробует провести всё дело без моего участия…
Он закашлялся и стал нервно потирать руки. Вера глядела на собеседника с некоторой долей волнения.
— С вами всё в порядке, Владимир… Иванович? — прошептала она.
— В порядке — не то слово, в каком порядке! Итак, начинаем действовать! — Птицын уже полностью собрался и с напускной строгостью посмотрел на собеседницу. — Я убеждаю Фирсова, а затем мы с ним едем на Урал. И пусть только кто-то мне помешает в этом!
— Я тоже еду. — Вера надула губы, — Или вы думали, что я вас одного туда отпущу?
Птицын нахмурил брови, и через мгновение оба рассмеялись.