génikon), иначе говоря финансовое и налоговое ведомство, пользовалась общим земельным кадастром. Также сохранились трактаты по измерению земли с целью установления налоговых ставок — настоящие учебники для налоговых чиновников[60]. Даже тогда, когда империя была на краю гибели, правители не выпускали налоговый контроль из своих рук. Кроме налогообложения у чиновников и императоров был еще один не менее важный козырь — устойчивая денежная система. В отличие от христианского Запада, в Византии, помимо серебра и бронзы, на протяжении большей части Средневековья продолжали использовать золото. Константин (306–337) ввел в обращение солид, по-гречески — номизму, золотую монету, которой было суждено оставаться стабильной вплоть до середины XI в. — удивительный факт в экономической истории. «Cредневековый доллар», по выражению Роберто Сабатино Лопеса, одновременно демонстрировал и обеспечивал экономическую мощь империи.
Вторая составляющая триады — греческие язык и культура. Логика становится очевидной при взгляде на территории, занимаемые империей в Восточном Средиземноморье. Греческий язык в этих землях был основным языком общения, а в классическом и позднем Риме на нем говорили аристократы. В VI–VII вв. происходит эллинизация римского государства, поэтому греческий становится государственным языком, иными словами, языком власти во всех землях кроме Лация, что нельзя не считать значительной переменой. Несмотря на это, в повседневных практиках империя была многоязычной, потому что на ее территории проживали самые разные сообщества и народы. Полиэтничность — еще одна неотъемлемая черта Византии. Однако официальное одноязычие все же отдавало первенство греческому, а следовательно, выдвигало на первый план древнюю культуру, стоящую за ним. Различие между представлением об истинной цивилизации, с одной стороны, и варварством — с другой, уже устоявшееся к началу Средневековья, было немаловажным аспектом этой культуры. Элиты империи унаследовали это противопоставление, многократно воспроизводили его и вдохновлялись им до самого конца существования Византии. Для того чтобы описать триумф Василия II (976–1025) над своими многочисленными соседями при усмирении «варварской периферии», ритор Михаил Пселл в середине XI в. прибегает к ряду языковых архаизмов: жителей Запада он называет кельтами, соседей с севера — скифами. Под этим он подразумевает, что варварский мир не меняется, а империя, в свою очередь, продолжает вести неустанную борьбу с ним.
Подобная расстановка акцентов отражает «культурную идеологию», в то время как на самом деле внешняя политика империи на протяжении всего тысячелетия показывает прекрасное знание своих соседей, способность взаимодействовать с ними по принципу «разделяй и властвуй» (divide et impera), следуя установкам «реальной политики»[61] (Realpolitik). Греческая и римская культуры со временем настолько сблизились, что начиная со Средневековья перестали восприниматься отдельно друг от друга. Об этом говорит тот факт, что еще в XX в. франко-греческие словари публиковались под названием франко-ромейских. Богатство интеллектуальной культуры передавалось с помощью системы школьного образования, пайдейи, унаследованной из поздней Античности. Во всей империи существовали начальные светские частные школы. В Константинополе можно было получить образование следующей ступени, а в конце IX в. появилось высшее образование. Столица притягивала интеллектуальные элиты, которые были хорошо знакомы с наследием классической, эллинистической и римской традиций. Переписывая, комментируя и приспосабливая тексты к современным нуждам, они передавали их последующим поколениям. Многие древние тексты попали в Византию в IX–X вв. из мусульманского мира или с христианского Запада. Помимо уже упоминавшегося Михаила Пселла, можно вспомнить знаменитого патриарха Фотия и митрополита Арефу Кесарийского в IX в., а также Максима Плануда, Димитрия Кидониса, Мануила Хрисолора, живших во времена последней императорской династии Палеологов.
Последняя составляющая византийской триады — христианство. Император Константин узаконил его в римском государстве в 313 г., а Феодосий I (379–395) дал ему статус официальной религии, запретив любые другие культы и верования. Подобное продвижение христианства при поддержке императорской власти было ключевым фактором для дальнейшего политико-религиозного синтеза в Византии. Далее мы увидим, к каким идеологическим последствиям это привело, здесь же лишь отметим, что христианский монотеизм создавал мощное основание для империи под управлением одного человека, а также то, что государственный и религиозный универсализмы усиливали друг друга. Следует упомянуть и о степени вовлеченности правителя в дела формирующейся Церкви в период с IV по VI в. Нет ничего удивительного в том, что в 325 г. император Константин созвал в Никее первый из так называемых Вселенских соборов с целью определить основы христианского вероучения. Понадобится несколько веков, чтобы они окончательно устоялись, но именно единство христианской догмы обеспечивало преданность подданных своему императору. Кроме пережитков язычества, по отношению к которым Церковь проявляла известную долю прагматизма, в первые века существования Византии там было немало еретиков-христиан, подвергавших сомнению, а то и вовсе отвергавших те или иные аспекты религиозных догм, особенно в восточных провинциях — Египте и Сирии. Роль василевсов («императоров» на греческом языке) состояла в том, чтобы преследовать их во имя ортодоксии, то есть «православия», догматы которого определялись на Вселенских соборах, проходивших под их председательством. Приверженность «правильной вере» была одним из залогов единства империи. Если смотреть более глобально, то христианство пронизывало все аспекты повседневной жизни в Византии, оно сопровождало каждого подданного императора с момента рождения до смерти. Церковь сама по себе воплощала бесспорную власть, становящуюся тем более естественной для большинства византийцев, чем слабее в позднее Средневековье становилось государство.
Было бы слишком утомительно описывать все те изменения, что произошли в территориальном устройстве Византии за время ее тысячелетней истории. Остановимся на наиболее важных континентальных владениях — Малой Азии и Балканах. Конечно, государство, называвшее себя римским, до последнего дня не могло отказаться от Италии, однако в действительности после 476 г. Византия контролировала лишь ее южную часть, по крайней мере до нормандских завоеваний в конце XI в. Разумеется, нельзя забывать о том, что пятью веками ранее знаменитая «реконкиста» Юстиниана (527–565) утвердила власть Константинополя на всем полуострове и, более того, во всем Западном Средиземноморье вплоть до Бетики, нынешней Андалусии. Тем не менее эти обширные владения едва пережили самого Юстиниана. С его смертью начинается период резкого сокращения территорий империи, так называемый долгий VII в. Что касается Италии: в 568 г. на север полуострова вторглись лангобарды. Вскоре во владении империи, не считая южной оконечности полуострова, остались только разрозненные территории вокруг Неаполя, Рима и Равенны, где до 751 г. располагалась резиденция экзарха, представлявшего интересы императора. Задолго до падения Равенны участились постоянные вторжения славян, болгар и аваров на Балканы. В 626 г. авары, народ монгольского происхождения, подошли к воротам Константинополя, в то время как восточной границе Византии угрожали персы.
Некоторое время спустя само существование восточного фланга империи оказалось под натиском арабов. Византия в считаные годы потеряла две самые процветающие провинции — Египет и Сирию. Арабская угроза сохранялась как на суше, так и на море вплоть до IX в., а Константинополь оставался для арабов желанной целью даже после знаменитой осады 717–718 гг. Затем наступил период византийской «реконкисты»: сначала империя отвоевывала земли у багдадских Аббасидов, потом, с 970-х гг., у каирских Фатимидов и одновременно — у Болгарского царства. Болгарию можно без преувеличения назвать второй империей на Балканах: наивысшей точкой расцвета было правление в начале X в. царя Симеона, выросшего в Константинополе. В первой половине XI в. Византия вновь достигает территориального максимума, связанного с правителями из так называемой Македонской династии (867–1056), точнее, после присоединения болгарских территорий Василием II, экспансионистская политика которого к тому времени позволила захватить север Сирии и Месопотамии, а в планах стояло постепенное вторжение на Кавказ.
Система потеряла устойчивость, когда в Италию вторглись норманны, а в 1060–1070 гг. в Малой Азии появились турки-сельджуки. Если их натиск все же удалось сдержать благодаря военным и дипломатическим успехам Алексея I Комнина (1081–1118), то нашествие вооруженных паломников-крестоносцев, природа которого была совершенно непонятна византийцам, окончательно дестабилизировало империю. Всем известно, что участники Четвертого крестового похода неожиданно изменили направление своего пути и в апреле 1204 г. взяли Константинополь. Они составили документ под названием «Раздел Романии» (Partitio Romaniae), по которому ромеям оставалась лишь скудная часть прежних владений. Империя была разделена между латинянами, среди которых особая роль отводилась латинскому императору Константинополя и Венеции. Сложившаяся ситуация способствовала появлению новых греческих государств: в Эпире на Балканах, вокруг Трапезунда и Никеи в Малой Азии. В противоборстве с Эпирским и Болгарским царствами в Никее под управлением династии Ласкарисов (1204–1258) шла подготовка отвоевания европейских территорий и Константинополя. В 1261 г. Михаилу VIII (1258–1282), первому представителю последней византийской династии Палеологов (1258–1453), удалось взять город. Период с разрушения Латинской империи до окончательного падения Византийской в 1453 г. зачастую ассоциируется с новым витком территориальных потерь, однако в последнее время активно пересматривается историками