л дверь кабинки и увидел Ника — тот сидел, прислонившись к боковой стенке, а на пиджаке с левой стороны у него расплывалось большое кровавое пятно…
Я тут же закрыл дверь и ускоренным шагом вернулся в зал, где Инна тем временем продолжала обчищать казино, рядом с ней валялась уже небольшая горка фишек уже тысяч на десять.
— У нас проблема, дорогая, — сказал я ей, плюхаясь на соседний стул, — серьёзная.
— Опять ты во что-то вляпался, дорогой? — отвечала она, внимательно посмотрев мне в глаза. — Вот не можешь ты совсем без этого. Надеюсь, хотя бы никого не убили?
— Зря надеешься, — буркнул я, — убили.
— Дай угадаю… — она посмотрела на дилера, потом в окно и продолжила, — наверно нашего собеседника, менеджера из автосалона.
— Угадала с первого раза, — ответил я, — он в сортире лежит с простреленной грудью.
— И что теперь делать будем? Тихо смоемся? — предложила она.
— Не получится, к сожалению, — ответил я, — тут кругом камеры понаставлены, секьюрити их прокрутят и всё поймут очень быстро. И тогда своим бегством мы только усугубим свою вину.
— Сдаваться пойдёшь? — догадалась она.
— Точно. Показания тебе всё равно придётся дать, но, надеюсь, это ненадолго. А потом иди к Аллочке, а я тут по обстоятельствам играть буду…
И я пошёл сдаваться. Секьюрити долго искать не надо было, они тут через десять метров маячили в зале, все в чёрных-пречёрных костюмах, ладно ещё, что не в чёрных очках.
— Экскьюз ми, — сказал я ближайшему, — у меня есть одно сообщение для вашего босса.
Я решил сразу уже к старшему зайти, всё равно эти шестёрки в зале ничего не решают.
— Что за сообщение? — насторожился охранник.
— Это я расскажу только твоему начальству, — упёрся я.
Тот отодвинулся от меня на пару метров, побеседовал в микрофон с кем-то, потом придвинулся обратно и коротко бросил «Пошли». Пришлось пройти в самый конец зала, туда, где был самый длинный прилавок с напитками и едой, дверь рядом со стойкой оказалась, без надписей.
— Ты кто такой? — с порога рявкнул начальник, приземистый и широкий в плечах коротышка.
— Серж меня зовут, — ответил я, — Серж Сорокалет.
— Что-то знакомое, — задумался он, — артист что ли?
— В некотором роде, — отвечал я, — работаю на Уорнер Бразерс.
— Ладно, сейчас не об этом — что сказать-то хотел?
— У вас в туалете, в том, который рядом с 13-м карточным столом, лежит труп мужчины.
Начальник сразу подпрыгнул и кинулся к выходу.
— Иди за мной, покажешь, — сказал он на ходу.
Пошёл за ним, чо… сзади ещё двое охранников пристроились. В сортире всё было ровно так же, как и десять минут назад, когда я вышел отсюда — ботинок под дверью дальней кабинки, а за дверью Ник, привалившийся к стеночке без малейших признаков жизни.
— Так, — сразу начал делать распоряжения босс, — ты вызываешь скорую помощь (первому охраннику), ты звонишь копам (второму охраннику). А ты стоишь возле того умывальника и никуда не дёргаешься (это уже мне). И чтоб ни звука в зале. А я пока поговорю с хозяином.
И он отошёл в дальний угол сортира. Первыми прибыли полицейские — чтобы оформить происшествие и всё сфоткать, у них четверть часа ушло. А следом и врачи пожаловали, констатировали смерть, положили Ника на каталку, накрыли простынкой и увезли к служебному лифту. Всё прошло тихо, почти никто в зале не обратил особого внимания на это дело, а тем, кто обратил, говорили, что одному посетителю плохо стало, вот его и повезли в больницу.
А тем временем специально обученные люди уже, видимо, просмотрели записи с камер и доложили боссу, что я не один тут был, а с Инной, и что мы тесно общались с покойным. Так что взяли за шкирку и Инну — нас двоих завели в служебное какое-то помещение, где был стол и несколько стульев, обыскали нас (ну то есть меня, а Инну обыскала женщина-коп) и начали снимать показания.
— В каких отношениях вы состояли с потерпевшим? — сразу задал вопрос старший коп, представившийся сержантом Риксом.
— Ни в каких, — потянул я одеяло на себя. — Познакомились полчаса назад в этом зале, он перед этим обчистил нас в покер на пару тыщ баксов, после этого мы выпили вместе и поговорили за жизнь.
— О чём вы говорили?
— Да ни о чём особенном, о везении в картах да о том, кто где работает…
— И где же работал этот Ник?
— Продавал Тойоты в автосалоне… ну то есть это он нам так сказал, а на самом деле может и не Тойоты, может и не в автосалоне…
— Ссоры никакой между вами не возникло?
— Да вы посмотрите записи с камер, не было у нас никаких ссор. Поговорили за бутылкой виски, а потом пошли в блэк-джек играть, а потом он сказал, что выйдет покурить — вот и всё, что между нами было. Вы бы отпустили мою супругу-то, — попросил я.
— А что такое? — поинтересовался коп.
— Дочь у нас в игровой комнате сидит, пора бы её, наверно забрать…
Пацан сказал — пацан сделал (конец января 1986 года, Сан-Квентин)
Джимми оказался настоящим пацаном с Автозавода, слово его оказалось твёрже синтетического алмаза — сказал, что смертную казнь мне поменяют на двадцатник, ровно через неделю (ну да, в тот самый день, когда должна была случиться авария на Канаверале) и заменили. С утра набежали взволнованные работники американской юстиции в количестве трёх штук, зачитали мне постановление Верховного суда, в коем учитывались мои заслуги перед государством и его должностными лицами, дали подписать две писульки. А следом, ну не буквально, а через часик где-то, оба двое моих любимых надзирателя в лице Пита и Джека вывели меня из клетки, наручники при этом не надели, и повели в другое крыло. Я еле успел проститься с душевными соседями Чарли и Вилли.
— Ты в рубашке родился, бро, — весело втирал мне по дороге Джек, он более разговорчивый был, — сколько лет здесь работаю, а из камеры смертников в блок Си первый раз кого-то перевожу.
— Наверно в рубашке, — отвечал ему я, — накрайняк в футболке, я тогда ещё маленький был, таких деталей не запомнил.
Оба охранника заржали. Идти тут было, не сказать, чтоб далеко, так что очень скоро меня доставили прямиком к камере номер 13 в блоке Си, она на втором этаже была.
— Специально для тебя подобрали, — подколол меня Пит, — счастливая камера.
— Если вы про номер, парни, то угадали — мне с этим числом всю дорогу везло.
— Да при чём тут номер, — озадаченно отвечал Пит, — просто в этой камере за последние двадцать лет никого не убили и никто из неё не самоубился, вот и всё.
— А в других камерах, выходит, самоубивались? — решил уточнить я.
— Там всякое бывало — заходи, бро, чувствуй себя, как дома, — и они оба загоготали на весь блок Си.
И первое же, что я увидел в этой камере на четыре персоны, был Большой, друзья мои, Бонни, гроза и ужас всего, друзья мои, Сан-Квентина…
А Бонни увидел меня и расцвёл, как тот маков цвет. Аж до ушей растянул свой рот в улыбочке.
— Кого мы видим, — весело сообщил он мне, — нашего дорогого краснопузого комми мы видим. Ты заходи, не стесняйся.
Остальные двое обитателя этой камеры не сильно лучше на вид были — один такой же здоровяк, как Бонни, но ростом всё же пониже двух метров, чёрный, а второй тощий, как осиновый кол, и абсолютно лысый дохляк, типичный наркоша.
— Ты можешь сразу под шконку залезать, дружище, — продолжил издеваться Бонни, — и поближе к параше. Потому что жизнь твоя с этого дня будет зависеть от моего доброго расположения — пару дней, так и быть, поживи под шконкой, а дальше посмотрим…
А ведь в камере-то смертников мне куда как спокойнее было, подумал я, выпросил на свою голову амнистию. А вслух сказал следующее:
— Слушай, Бонни, ты чувак авторитетный, вопросов нет, рассказал бы ты только, чего до меня докопался-то? Я тебе ничего плохого не сделал, косяков за мной никаких не числится, мы вообще никак не пересекались до этого… чего наезжаешь не по понятиям?
Бонни как-то слегка поувял, но продолжил почти с тем же задором:
— А я с детства не люблю коммунистов, вот и все мои объяснения.
— Ну я, конечно, уважаю твои убеждения, но только я не коммунист и коммунистом никогда не был, чтоб ты знал.
— Как это? — озадаченно спросил он, — при Советах все коммунистами должны быть.
— Совсем нет — в СССР живёт 250 миллионов народу, а членов компартии там всего 15 миллионов. Я вот только в комсомоле состоял, а в партию меня не взяли.
Похоже, получилось у тебя выехать на чистый базар, Сергуня, сказал я сам себе, давай продолжай в том же духе.
— А мне пох, — наконец объявил результат своей умственной работы Бонни, — раз я сказал, что ты сраный комми, значит, так оно и будет — залезай под шконку.
Но тут уж я упёрся — дело в том, что всё дальнейшее моё существование в этой камере будет зависеть от того, как себя поставишь в первый день. Дашь слабину, сожрут к чёртовой матери и не подавятся, а то ещё и опустят, с них станется. Так что надо держать марку.
— Сам лезь, — нагло заявил я, отодвигаясь в дальний угол камеры, — козёл двурогий.
— Two-horned goat? — тупо переспросил он, — а что, бывают one-horned?
— Ага, — ещё наглее продолжил я, — если один рог отломать, то бывают. Щаз я тебе оба рога отобью, готовься.
— Ты кого сейчас козлом назвал? — наконец-то сообразил Бонни, за что зацепиться, — всё, конец тебе, гондон!
А далее он присел, широко расставил руки в стороны и так вот, в полуприседе двинулся в мою сторону — первый раз такую технику вижу. Как же тебя пронять-то, бугая такого? Двое остальных обитателя камеры как сидели на своих койках, так и не двинулись с места, и на этом спасибо, а то с троими я явно бы не совладал.
Был этот Бонни тяжелее меня килограмм на 30–35 и выше на десяток сантиметров, а ещё у него навыки американского футболиста ещё не все забылись, так что он первым делом кинулся мне в ноги с очевидной целью завалить меня на пол, а там уже продолжить. И если б он попал, мне пришлось бы очень несладко, но он не попал, реакция у меня гораздо быстрее, чем у него была. Я ловко подпрыгнул вверх и влево, по дороге успев засветить носком правой ноги ему в глаз… ну не совсем в глаз, но где-то рядом.